Speaking In Tongues
Guided by Voices

Vladimir Nabokov

 Translated by Boris Leyvi

A Prompter

In a congested den I hide from eight to twelve
With volumes: those I've read already quite a few.
«You're charming,» — I confess in silence to myself,
But fearing a mistake, I do not look at you.
I never have disclosed to you my hidden hurts..
The sounds of your voice, the scarcely fizzled ones,
Yes, only them, and not dilapidated words
Allow the bliss and grief a periodic chance.
And everything's so dim, and everything's so clear!
You're made to cry and laugh, and tap with your high heel.
You're slowly passing by; your gown, swaying near,
Is giving me a light and unexpected chill.
And I, so much consumed by sorrow and by passion,
And jumping through old lines in my forsaken cage,
Am reading muppet-love's caricature confessions
For you to say aloud on surface of the stage.



C восьми до полночи таюсь я в будке тесной,
за книгой, много раз прочитанной, сижу
и слышу голос Ваш... Я знаю, — Вы прелестны,
но, спутаться боясь, на Вас я не гляжу.
Не ведаете Вы моих печалей скрытых...
Я слышу голос ваш, надтреснутый слегка,
и в нем, — да, только в нем, а не в словах избитых, —
звучат пленительно блаженство и тоска.
Все так недалеко, все так недостижимо!
Смеетесь, плачете, стучите каблучком,
вблизи проходите, и платье, вея мимо,
вдруг обдает меня воздушным холодком.
А я, — исполненный и страсти и страданья,
глазами странствуя по пляшущим строкам, —
я кукольной любви притворные признанья
бесстрастным шепотом подсказываю Вам.



Бывают ночи: только лягу,
в Россию поплывет кровать;
и вот ведут меня к оврагу,
ведут к оврагу убивать.

Проснусь, и в темноте, со стула,
где спички и часы лежат,
в глаза, как пристальное дуло,
глядит горящий циферблат.

Закрыв руками грудь и шею, —
вот-вот сейчас пальнет в меня —
я взгляда отвести не смею
от круга тусклого огня.

Оцепенелого сознанья
коснется тиканье часов,
благополучного изгнанья
я снова чувствую покров.

Но сердце, как бы ты хотело,
чтоб это вправду было так:
Россия, звезды, ночь расстрела
и весь в черемухе овраг.

Берлин, 1927

An Execution With A Gun

Some nights, as soon as I'm asleep,
To Russian shores my bed would run;
And now — to the ravine's rip —
Be executed with a gun.

Awake... From a chair, in the dark,
The watch and matches there — in place,
Into my eyes, like a muzzle, sparks
The watch's double-handed face.

My chest have covered and my nape
(I know, now it will blaze),
I stare at the muzzle's gape
And cannot turn away my face.

At last, the ticking of the clock
Will palpitate my stiffened mind;
And I in the exile flock
Myself exuberantly find.

But you, my heart, would go further…
This you with passion would assume:
Still Russia, stars, the night of murder,
The ravine — the bird-cherry bloom.

* * *

A dream. It's coming back — a quiet, feeble
thump of incarcerated. In it, stark,
with an enormous beele I slowly dibble
and find a broken nugget in the dark.
A flashlight would unveil its mystic matters:
some writing's trace, a naked worm in mud.
«Read, read!» — runs through my, hasty, thinning blood:
R, U, S, — no, I can't discern the letters.

* * *

So long, my book! Ingenious drowse
Bears not a terminal delay.
From angled feet Eugene will rouse,
But poet retrogrades away.
Yet hearing lingers further, stable,
To grasp the music and the fable
Won't let arrest. Its very bind
Still tolls, and for a watchful mind
The borderlines will never order
Wherein the period I stain.
The ghost of Being would remain
Aglow behind the pages' border,
Alike the morrow's cloudy strand,
And line proceeds without an end.