Speaking In Tongues
Лавка Языков
Jedem die Seine (1),
или темпоральная география Пауля Целана
Впервые опубликовано журналом «TextOnly»
«Jedem das Seine», «Каждому своё,» -- такой подзаголовок носил концалагерь
в Бухенвальде, и хотя это цитата из античных классиков, стоит вам произнести
эту довольно бессодержательную премудрость по-немецки, как у вашего, надо
надеяться, понятливого слушателя возникнет в голове образ фашиста в форме
и еврея в полосатом. Стоит вам сказать «Бухенвальд», и у вашего даже самого
непонятливого слушателя визуализируется колючая проволока, а не буковая
роща в предместьях Ваймара. Поэзия Целана, условно и неточно называемая
поколениями литературных критиков «поэзией холокоста», во многом щедра
наделена теми же риторическими свойствами.
Сознавая бессилие речи, Целан бежал использовать слова в их непосредственном
значении, создавая немыслимые тропы со следками синекдох, метонимий, оксиморонов
и прочих тропов, которые он на ходу выдумывал, в спешке за ускользающей
сутью, спешащей на полшага впереди его нео-языка. Маяковский, говоря «ленин»,
подразумевал «партия». И, наверное, говоря «партия», подразумевал «ленин».
Целан, говоря «волосы», подразумевает «любимая», говоря «любимая», подразумевает
«свет», говоря «свет», подразумевает «смерть», и на этом отнюдь не останавливается.
«Я нахожу что-то, как речь, абстрактное, но земное, наземное, нечто
циклическое, нечто, пересекающее оба полюса и возвращающееся к себе же,
успев -- я счастлив доложить -- пересечь тропы и тропики. Я нахожу... меридиан.»
Таким образом пытается Целан объяснить дамам и господам, вручающим ему
престижную литературную премию, свою манеру сочинять стихи. Дамы и господа
чувствуют, что ничего не понимают, зато перед их мысленым взором простирается,
вдруг ставший объятным, весь мир. Целан доволен. Он снова вернулся к себе,
но остался неуловим.
Стихи Целана в чём-то напоминают старый античный парадокс об Ахилле
и черепахе; по своим причинам пространство со временем вдруг слегка впали
в вербально нерасшифровываемую шизофрению, развивающуюся по особенному
логическому принципу. Только пространство/время Целана гораздо более не
в себе, чем греческая математика греков, не познавших понятия предела.
Целанов предел не знает границ. Мир складывается в точку, а время пересекает
само себя. Примером такой безумной темпоральной географии может служить
стихотворение из посвящённого Мандельштаму сборника «Роза
никому».
- ПОСЛЕ ПОЛУДНЯ, ЦИРК И ЦИТАДЕЛЬ
- В огненных кольцах, в Бресте,
- в шатре -- прыгал тигр там --
- я слышал конечности песни,
- я видел тебя, Мандельштам.
- Небо висело над рейдом,
- чайка висела над краном.
- Конечности песнь постоянна --
- крейсер зовут «Баобаб».
- Я русское слово сказал
- в приветствие триколору --
- потерянное не потерял,
- крепя для сердца опору.
После полудня -- время дня. Цирк и цитадель -- как будто указатель
места. Читая текст, для начала оказываемся в Бресте, в цирке -- это во
Франции, в Бретани, на атлантическом побережье. Во второй строфе обнаруживаем
болтающийся на приколе крейсер «Аврора», успевший за время пути из России
сменить название на «Баобаб» (наверное, заплыл заодно в Африку, чтобы не
пропустить тропики). «Аврора» узнаваема -- в том же сборнике, в
стихотворении «В одно», читаем:
- ...крейсер «Аврора»:
- рука брата, махая
- снятой с глаз ростом в слово
- повязкой -- Петрополь...
Не довольствуясь интратекстуальной ссылкой, Целан оставляет ещё один
следок -- окажись на месте слова «Баобаб» «Аврора», эта строка рифмовалась
бы со второй строчкой заключительной строфы. В конце концов, Целан разговаривает
почему-то вдруг по-русски (может быть, преобразившись в Мандельштама, чьим
заимствованным ритмом написано это стихотворение) с трёхполосым знаменем
-- русским или французским? -- и опирает собственное сердце на Брестскую
крепость.
Если временная координата -- точка, пробивающая два Бреста с заходом
в Африку, было ли после полудня в каждом из этих мест сразу? Почему бы
и нет?
В стихотворении «В одно» слоняются по временам и странам архетипы с
определёнными, но многочисленными местами и сроками жительства:
- В ОДНО
- Тринадцатое, февраль. Во рту сердца
- проснувшийся шибболет. С тобой,
- Peuple
- de Paris. No pasaran.
- Овечки по левую руку: он, Абадиас,
- старик из Уэски, пришёл через поле
- с собаками, в ссылке
- стояло облако белое
- благородного люда, и он сказал
- слово в ладонь, то, что нам было нужно, и это
- был пастушье-испанский, туда,
- где в морозном сиянии крейсер «Аврора»:
- рука брата, махая
- снятой с глаз ростом в слово
- повязкой -- Петрополь,
- для незабытых -- город исхода,
- и тебе лёг тоскански на сердце.
- Свободу хижинам!
Шибболет понадобился Целану вместо визы в Париж французской революции
и в Испанию, к испанским повстанцам против режима Франко; заодно -- уж
если заглянул в Библию за шибболетом -- зашёл и к библейскому пророку Абадиасу
(Ободия), навестил Мандештама, а вот вернулся неизвестно куда, точнее -
в два места сразу. «Свободу хижинам, войну -- дворцам!» - лозунг
якобинцев, но для немцев, в немецком переложении («Friede den Huetten,
Kampf den Palaesten!»), это скорее призыв берлинских социал-демократов
во главе с Розой Люксембург и Карлом Либкнехтом. Дата шизофренична, как
утверждает Деррида, -- потому что связывает парадоксальной связью события,
не имеющие друг к другу отношения. Дата в «В одно» ещё более шизофренична,
поскольку связывает события избирательно -- только архетипы восстаний.
Целан изобрёл для себя шибболет, открывший ему доступ в темпоральную
географию без конца и края. Таким образом, он превратился в нечто вроде
вечного жида, скитальца по краям и странам без конца и края. В одном из
стихотворений из позднего сборника «Принуждение светом», есть стихотворение
с тропом-цитатой Кафки под слоем других значений:
- COAGULA
(2)
- И твоя
- рана, Роза.
- И рогатый свет твоих
- румынских буйволов
- заместо звёзд над
- песчаной подстилкой, в
- говорящем, красно-
- жестокопепельном прикладе ружья.
Очевидно, речь идёт об известном письме Розы Люксембург Софие Либкнехт
из тюрьмы в Бреслау, в котором она описывает увиденных в тюремном дворе
буйволов, «военный трофей», пригнанных из Румынии. У одного из буйволов
на боку была ужасная открытая рана, а сам он стоял «с тихим страданием
на лице», так что склонная к солидарности Роза разрыдалась, пожалев и его,
и себя.
И тем не менее, рана и Роза -- одновременно и ссылка на «Сельского
врача» Ф. Кафки. По ходу действия девушка по имени Роза превращается
в огромную розовую кровоточащую рану на теле больного и символизирует чувство
вины врача. Сам же врач, в конце концов, превращается в похожую на Агасфера
фигуру -- обречённый на вечное скитание голышом по морозной пустыне. Этот
же мотив присутствует и в других его рассказах. В письмах Милене Кафка
описывал и самого себя в роли неприкаянного, вечно одинокого старца. В
первый раз узнав от врача, что у него чахотка, Кафка не расстроился, скорее
наоборот -- словно бы с облегчением узнал, что умрёт, причём скорее рано,
чем поздно. Целан родился в Румынии, говорил на немецком, идише, румынском,
русском, французском, итальянском, жил по большей части в Париже, а писал
по-немецки -- на языке тех людей, для которых строил («рыл», как он говорил),
будучи в лагере, дороги и от которых всю жизнь потом бегал, и к которым
всю жизнь возвращался, обежав меридиан. Пятидесяти лет скиталец решил проверить
собственную смертность. Шибболета оказалось недостаточно, чтобы переправиться
через Сену. Вечный жид Целан утонул.
1. Каждому -- Сена (нем.).
2. Сгустки крови (лат.)