Speaking In Tongues
Scribbling In Voices

Joseph Brodsky

Иосиф Бродский

 Translated by Maya Jouravel

© Translation, Maya Jouravel, 1994-2001

Two Hours in Reservoir
Letters to the Roman Friend
To the Negotiations in Kabul


Two Hours in Reservoir

«I’m bored, my fiend…»
A. Pushkin



I am an anti-fascist... anti-Faust
Ich liebe life and I admire chaos
Ich bin to wish, Genosse Offizieren,
Dem Zeit zum Faust for a while spazieren.



Without embracing Polish propaganda,
In Krakow he had missed his Vaterland, and
He dreamt of the philosopher’s true diamond
And sometimes doubted his own talent.
He gently picked, off ground, ladies' tissues,
He got excited with the gender issues,
Along, in school he played the polo's virtues.

He studied deeply gambling catechismus,
And learned to taste the sweetness of Cartesian.
Then crawled deep down into the Artesian
well of ego-centrism. The military slyness
For which was famous Mr. Clausewitz,
For him remained apparently unknown,
Whereas to Vater was a wood artisan.

Zum beispiel, in outbreak of glaucoma,
The plague, cholera und Tuberculosen,
He saved himself by schwarze Papierossen.
Attracted by the Gypsies and the Moors.
He then became a bachelor alumnus.
Was granted then a licentiate laurus
And sang to students, «Cambrian... dinosaurs...»

A German man — a German cerebrum.
Without mentioning, Cogito ergo sum.
Undoubtedly — Deutschland uber alles.
(One's ears can catch a famous Vienna's waltz).
He parted with Krakow with some heart cheer,
And took a carriage in a rush to sheer
To chair the school with honest glass of beer.



A splendid C-moon shines out of the clouds.
Tremendous foliant. A man above it.
A wrinkle darkens right ‘twixt the eyebrows,
His eyes — the lacework devilry of Arabs.
With a Cordovan black chalk in his right hand
And from the corner, he’s watched at profile length
By Meph-ibn-Stopheles: an Arab agent.

The candles burning. Screeches under clothes-bin.
«Herr Doktor, midnight». «Jawohl, schlafen, schlafen...»
Two dark black muzzles open utter «meow»,
From kitchen quietly comes a Yiddish Frau.
She holds a sizzling omelet with fried bacon.
Herr doctor jots the address on the letter:
«Gott Strafe. England. London. Francis Bacon».

Concerns and demons come and go further,
The years and guests do come and go further...
One can't recall then dresses, words, or weather.
That's how all the years have passed and gone swift.
He knew the Arabic, but didn’t know Sanskrit.
And yet quite late, hey, Faust had discovered
Before him, eine kleine Fraulein Margaret.

And then to Cairo he had sent epistle
By which he voted back his soul from devil.
Meph had arrived while he had changed his clothes.
He gazed into the mirrow and saw close
That he forever is metamorphosed.
To maiden’s boudoir, with flowers, kitschy
He then set off. Und veni, vidi, vici.



Ich liebe clearness. Ja. Ich liebe promptness.
Ich bin to ask to see here no vileness.
You’re hinting that he loved the flower lasses.
Ich understanden, das ist ganze swiftness.
But this transaction macht der grosse Minus.
Die righte Sprache, macht der grosse Sinus:
The heart and spirit nein gehabt in surplus.

In vain you alles would expect from creatures:
«Behold — said to the moment — you're so gorgeous»
The devil all the time among us wanders
And by the minute he awaits this phrase.
Nevertheless, a man, mein liebe Herren,
Is so uncertain in his greatest darings,
That each time lies as if he sells the air
And yet like Goethe could not goof by chance.

Und grosser Dichter Goethe made a blooper
With which subjected to a ganze risk that matter.
And Thomas Mann had ruined his best seller
And cher Gounod confused his lady actor.
The fine art is the fine art is the fine art...
I'd rather sing in skies than fib in concert.
Die Kunst gehabt the need in truthful kind heart.

By all fair means, of death, he could be scared.
From where the demons come, he was aware.
He fed der dog on all Galens, Ibn-Sinas.
He could das Wasser drain in knees and fingers.
He could define the tree age by the log rings,
He knew where to the stars' ways lead us rightly.
But Doctor Faust nichts knew of Almighty.



There's mystique. There's faith. And there is God.
There's difference between them. And there's oneness.
Some men are itched by flesh, while some are saved.
Unfaith is sightlessness, or rather swine-ness.

The Lord looks down. Up above look men.
Yet everybody seeks his own profit..
God's infinite. Indeed. And what is man?
And man, most probably, is very finite.

A man has got his ceiling, which in fact
Could always be up there, a little mobile.
A flatterer will find his way to heart.
And life no more is seen beyond the devil.

That's how Doctor Faust was. Likewise
Marlowe, and Goethe, Thomas Mann and masses
of singers, intellectuals und, alas,
The readers in milieu of other classes.

Same flow sweeps away their foot steps too,
Their retorts, — Donnerwetter!, — vibes and musings...
So grant them, God, the time to scream «Where to?»
And listen to the answers of their Muses.

An honest German for der Weg zuruck
Won't wait until he's summoned by the others.
He takes his Walter out of his warm slacks
And then forever leaves to a Walter-Closet.



Fraulein, please tell me was ist das «incubus»?
Incubus das ist eine kleine globus.
Noch grosser Dichter Goethe gave us rebus
And Ibycus's evil bearing cranes,
When having fled off Weimar's foggy cloud,
They, of the pocket, snatched a key right out,
By Eckermann’s insight, not being rescued.
And now we got, Matrosen, in a fix.

There are spiritually thuthful queries.
Mystique is indication of a failure
In an attempt to handle them. However,
Ich bin — unworthy topic to debate—.
Zum beispiel: Ceiling starts the roofing layers;
One poem lavisher... one human — nietzsche-r.
I can recall Godmother in a niche there.
Abundant Fruhstuck served right into bed.

Again September, Boredom. Full moon's blown.
Gray witch does «meow» at my feet below.
I put a hatchet right beneath my pillow...
Some schnapps will do! Well this is apgemacht!
Jawohl, September. Character gets rotten
And spinning, in a field a roaring tractor.

Ich liebe life and «Volkisch Beobachter».
Gut Nacht, mein liebe Herren. Ja, gut Nacht.

Два часа в резервуаре

«Мне скучно, бес…»
А..С. Пушкин


Я есть антифашист и антифауст.
Их либе жизнь и обожаю хаос.
Их бин хотеть, геноссе официрен,
Дем цайт цум Фауст коротко шпацирен.



Не подчиняясь польской пропаганде,
Он в Кракове грустил о Фатерланде,
Мечтал о философском диаманте
И сомневался в собственном таланте.
Он поднимал платочки женщин с пола.
Он горячился по вопросам пола.
Играл в команде факультета в поло.

Он изучал картежный катехизис
И познавал картезианства сладость.
Потом полез в арезианский кладезь
Эгоцентризма. Боевая хитрость,
Которой отличался Клаузевиц,
Была ему, должно быть, незнакома,
Поскольку фатер был краснодеревец.

Цумбайшпиль, бушевала глаукома,
чума, холера унд туберкулёзен.
Он защищался шварцен папиросен.
Его влекли цыгане или мавры.
Потом он был помазан в бакалавры.
Потом снискал лиценциата лавры
И пел студентам: «Кембрий…. Динозавры…»

Немецкий человек, немецкий ум.
Тем более, когито эрго сум.
Германия, конечно, юбер аллес.
(В ушах звучит знакомый венский вальс.)
Он с Краковом простился без надрыва
И поскакал на дрожках торопливо
За кафедрой и честной кружкой пива.



Сверкает в тучах месяц-молодчина.
Огромный фолиант. Над ним – мужчина.
Чернеет меж густых бровей морщина.
В глазах – арабских кружев чертовщина.
В руке дрожит кордовский черный грифель.
В углу – его рассматривает в профиль
Арабский представитель Меф-ибн-Стофель.

Пылают свечи. Мышь скребет под шкафом.
«Герр доктор, полночь». «Яволь, шлафен, шлафен…»
Две черных пасти произносят: «мяу».
Неслышно с кухни входит идиш фрау.
В руках её шипит омлет со шпеком.
Герр доктор чертит адрес на конверте:
«Готт штрафе Ингланд, Лондон, Франсис Бэкон».

Приходят и уходят мысли, черти.
Приходят и уходят гости, годы…
Потом не вспомнить платья, слов, погоды.
Так проходили годы шито-крыто.
Он знал арабский, но не знал санскрита.
И с опозданьем, гей, была открыта
Им айне кляйне фройляйн Маргарита.

Тогда он написал в Каир депешу,
В которой отказал он черту душу.
Приехал Меф, и он переоделся.
Он в зеркало взглянул и убедился,
что навсегда теперь переродился.
Он взял букет и в будуар девицы
Отправился. Унд вени, види, вици.



Их либе ясность. Я. Их либе точность.
Их бин просить не видеть здесь порочность.
Ви намекайт, что он любил цветочниц?
Их понимайт, что дас ист ганце срочность.
Но эта сделка махт дер гроссе минус.
Ди тойчно шпрахе, махт дер гроссе синус:
Душа и сердце найн гехабт на вынос.

От человека, аллес, ждать напроасно:
«остановись, мгновенье, ты прекрасно».
Меж нами дьявол бродит ежечасно
И поминутно этой фразы ждет.
Однако, человек, майн либе геррен,
Настолько в сильных чувствах неуверен,
что поминутно лжет как сивый мерин,
но, словно Гете, маху не дает.

Унд гроссер дихтер Гете дал описку,
чем весь сюжет подверг а ганце риску.
И Томас Манн сгубил свою подвиску,
И шер Гуно смутил свою артистку.
Искусство есть искусство есть искусство…
Но лучше петь в раю, чем врать в концерте.
Ди Кунст гехабт потребность в правде чувства.

В конце концов, он мог бояться смерти.
Он точно знал, откуда взялись черти.
Он съел дер дог в Ибн-Сине и в Галене.
Он мог дас вассер осушить в колене.
И возраст мог он угадать в полене.
Он знал, куда уходят звезд дороги.
Но доктор Фауст нихц не знал о Боге.



Есть мистика. Есть вера. Есть господь.
Есть разница меж них. И есть единство.
Одним вредит, других спасает плоть.
Неверье – слепота. А чаще – свинство.

Бог смотрит вниз. А люди смотрят вверх.
Однако интерес у всех различен.
Бог органичен. Да. А человек?
А человек, должно быть, ограничен.

У человека есть свой потолок,
Держащийся вообще не слишком твердо.
Но в сердце льстец отыщет уголок,
И жизнь уже видна не дальше черта.

Таков был доктор Фауст. Таковы
Марло и Гете, Томас Манн и масса
Певцов, интеллигентов унд, увы,
читателей в среде другого класса.

Один поток сметает их следы,
Их колбы – доннерветтер! – мысли, узы…
И дай им Бог успеть спросить: «куды?!»
И услыхать, что вслед им крикнут Музы.

А честный немец сам дер вег цурюк,
Не станет ждать, пока его попросят.
Он вальтер достает из теплых брюк
И навсегда уходит в вальтер-клозет.



Фройляйн, скажите, вас ист дас «инкубус»?
Инкубус дас ист айне кляйне глобус.
Нох гроссер дихтер Гете задал ребус!
Унд ивиковы злые журавли,
Из веймарского выпорхнув тумана,
Ключ выхватили прямо из кармана.
И не спасла нас зоркость Эккермана.
И мы теперь, матрозен, на мели.

Есть истинно духовные задачи.
А мистика есть признак неудачи
В попытке с ними справится. Иначе,
Их бин, не стоит это толковать.
Цумбайшпиль, потолок – преддверье крыши.
Поэмой больше, человеком – ницше.
Я вспоминаю Богоматерь в нише,
обильный фриштик, поданый в кровать.

Опять Зептембер. Скука. Полнолунье.
В ногах мурлычет серая колдунья.
А под подушку положил колун я…
Сейчас бы шнапсу… это … апгемахт!
Яволь. Зептембер. Портится характер.
Буксует в поле тарахтящий трактор.

Их либе жизнь и «Фелькиш Беобахтер».
Гун нахт, майн либе геррен. Я, гут нахт.



From Martial
Now is windy and the waves are cresting over
Fall is soon to come to change the place entirely.
Change of colors moves me, Postum, even stronger
Than a girlfriend while she’s changing her attire.
Maidens comfort you but to a certain limit —
Can’t go further than an elbow or a kneeline.
While apart from body, beauty is more splendid —
An embrace is as impossible as treason.
* * *
I’m sending to you, Postum-friend, some reading.
How’s the capital? Soft bed and rude awakening?
How’s Caesar? What’s he doing? Still intriguing?
Still intriguing, I imagine, and engorging.
In my garden, I am sitting with a night-light
No maid nor mate, not even a companion
But instead of weak and mighty of this planet,
Buzzing pests in their unanimous dominion.
* * *
Here, was laid away an Asian merchant. Clever
Merchant was he — very diligent yet decent.
He died suddenly — malaria. To barter
Business did he come, and surely not for this one.
Next to him — a legionnaire under a quartz grave.
In the battles, he brought fame to the Empire.
Many times could have been killed! Yet died an old brave.
Even here, there is no ordinance, my dear.
* * *
Maybe, chicken really aren’t birds, my Postum,
Yet a chicken brain should rather take precautions.
An empire, if you happened to be born to,
better live in distant province, by the ocean.
Far away from Caesar, and away from tempests
No need to cringe, to rush or to be fearful,
You are saying procurators are all looters,
But I’d rather choose a looter than a slayer.
* * *
Under thunderstorm, to stay with you, hetaera, —
I agree but let us deal without haggling:
To demand sesterces from a flesh that covers
is the same as stripping roofs of their own shingle.
Are you saying that I leak? Well, where’s a puddle?
Leaving puddles hasn’t been among my habits.
Once you find yourself some-body for a husband,
Then you’ll see him take a leak under your blankets.
* * *
Here, we’ve covered more than half of our life span
As an old slave, by the tavern, has just said it,
«Turning back, we look but only see old ruins».
Surely, his view is barbaric, but yet candid.
’ve been to hills and now busy with some flowers.
Have to find a pitcher, so to pour them water.
How’s in Libya, my Postum, or wherever?
Is it possible that we are still at war there?
* * *
You remember, friend, the procurator’s sister?
On the skinny side, however with those plump legs.
You have slept with her then... she became a priestess.
Priestess, Postum, and confers with the creators.
Do come here, we’ll have a drink with bread and olives —
Or with plums. You’ll tell me news about the nation.
In the garden you will sleep under clear heavens,
And I’ll tell you how they name the constellations.
* * *
Postum, friend of yours once tendered to addition,
Soon shall reimburse deduction, his old duty…
Take the savings, which you’ll find under my cushion.
Haven’t got much but for funeral — it’s plenty.
On your skewbald, take a ride to the hetaeras,
Their house is right by the town limit,
Bid the price we used to pay — for them to love us —
They should now get the same — for their lament.
* * *
Laurel’s leaves so green — it makes your body shudder.
Wide ajar the door — a tiny window’s dusty —
Long deserted bed — an armchair is abandoned —
Noontime sun has been absorbed by the upholstery.
With the wind, by sea point cape, a boat, is wrestling.
Roars the gulf behind the black fence of the pine trees.
On the old and wind-cracked bench — Pliny the Elder.
And a thrush is chirping in the mane of cypress.
March 1972


Из Марциала
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
чем наряда перемены у подруги.
Дева тешит до известного предела —
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
ни объятье невозможно, ни измена!
* * *
Посылаю тебе, Постум, эти книги
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Ввместо слабых мира этого и сильных —
лишь согласное гуденье насекомых.
* * *
Здесь лежит купец из Азии, толковым
был купцом он — деловит, но незаметен.
Умер быстро: лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним — легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях Империю прославил.
Столько раз могли убить! а умер старцем.
Даже здесь не существует, Постум, правил.
* * *
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники — ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
* * *
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
я согласен, но давай-ка без торговли:
брать сестерций с покрывающего тела
все равно, что дранку требовать у кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу оставлял я, не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
Он и будет протекать на покрывало
* * *
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им...
Как там в Ливии, мой Постум, — или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
* * *
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
* * *
Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
* * *
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце.
Стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке — Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
март 1972



To the Negotiations in Kabul

You, the brutal-hearted sky-scraping mountain tribes!
Lamb and horseflesh - is all your menu describes;
Long beards and handcrafted rugs, your loud guttural names;
Never before have seen a sea, not to mention a piano - in your eyes.
Legendary for your profiles, fingers attired in gold,
Joint bridge of the nose, riffle shots to deliver a word:
Never mind the envelopes, in the absence of the addresses!
Protected by their very backs from the rains and tempests;
Living shrouded up in the mountains in kishlaks,
Shrouded in the clouds, just like in turban, Allah.
Looks like the time has come for you, abreks and hasbullahs,
Part with your snugy robe; prepare yourself for a surprise,
Get out of your saklya, be ready to dilute,
Your currency free life out there - so close to the absolute ---
With a fair quantity of fare-complexion species
From multi-storied too, full of dazzling lights cities,
Where one can hop in the Mercedes and -- there quickly
Forget the bloody feud completely;
And where transparent clothes that can sail
From the hip down - is your only veil.
All in all, Ibrahims, the mountain chain from Ararat
To Everest is the food for photo apparatus;
As for those snow peaks not excluding blue air --
They would greatly pass for travel agencies exterior.
Details should not fall into dependency of a landscape!
Everything goes down the drain including that landscape,
If bras and justice - everywhere you turn.
There -- is better than there, where the lord is cone;
And where the neck of the riffle, at the daybreaks,
Is the one for your hand to fondle, sheikhs.
An eagle soaring high in the skies, looks down with discontent
At the serpent signature on the agreement
Concluded by you, the bigots, bred and fostered by Islam,
And ambassadors, dressed to the hilt in gabardine,
Grinning for the camera from the first seat.
And then, there is nothing at all; there is none to see,
None to see there none to see there except for
The fact that there is none else, thanks to trachoma or
That eye that was ripped off by avowed foe
And none to see but – gloomy woe.
Translated in September, 2001

К переговорам в Кабуле

Жестоковыйные горные племена!
Всё меню -- баранина и конина.
Бороды и ковры, гортанные имена,
глаза, отродясь не видавшие ни моря, ни пианино.
Знаменитые профилями, кольцами из рыжья,
сросшейся переносицей и выстрелом из ружья
за неимением адреса, не говоря -- конверта,
защищенные только спиной от ветра,
живущие в кишлаках, прячущихся в горах,
прячущихся в облаках, точно в чалму -- Аллах,
видно, пора и вам, абрекам и хазбулатам,
как следует разложиться, проститься с родным халатом,
выйти из сакли, приобрести валюту,
чтоб жизнь в разреженном воздухе с близостью к абсолюту
разбавить изрядной порцией бледнолицых
в тоже многоэтажных, полных огня столицах,
где можно сесть в мерседес и на ровном месте
забыть мгновенно о кровной мести
и где прозрачная вещь, с бедра
сползающая, и есть чадра.
И вообще, ибрагимы, горы -- от Арарата
до Эвереста -- есть пища фотоаппарата,
и для снежного пика, включая синий
воздух, лучшее место -- в витринах авиалиний.
Деталь не должна впадать в зависимость от пейзажа!
Все идет псу под хвост, и пейзаж -- туда же,
где всюду лифчики и законность.
Там лучше, чем там, где владыка -- конус
и погладить нечего, кроме шейки
приклада, грубой ладонью, шейхи.
Орел парит в эмпиреях, разглядывая с укором
змеиную подпись под договором
между вами -- козлами, воспитанными в Исламе,
и прикинутыми в сплошной габардин послами,
ухмыляющимися в объектив ехидно.
И больше нет ничего нет ничего не видно
ничего ничего не видно кроме
того что нет ничего благодаря трахоме
или же глазу что вырвал заклятый враг
и ничего не видно мрак