Speaking In Tongues
Лавка Языков

Уильям Сатклифф

А ТЫ ПОПРОБУЙ

Перевела Фаина Гуревич

William Sutcliffe 'Are You Experienced?'

© William Sutcliffe, 1997

Перевод © Фаина Гуревич, 2000

Зевс, кто вывел смертных на дорогу, чтобы они поняли,

Зевс, кто сделал так, что мудрость приходит через страдание

Ахилл - Агамемнон

Ощущается лучше, чем когда-либо, и гораздо чувствительнее.

Джон Уэйн Боббит

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ:

ПЛОХО ДОГОВОРИЛИСЬ

Она теперь другая.

-- Спинка не откидывается.

-- Не может быть.

-- Говорю, не откидывается.

-- Смотри. -- Я вступаю в борьбу с самолетным креслом. Оно не поддается. -- Действительно, сломано.

Она торжествует -- и улыбается полускрыто одной из самых желчных своих улыбок. Так, словно говорит: 'Ты настолько туп, что даже не понимаешь, когда над тобой смеются'. Две недели назад она оттаскала бы меня за уши, рассмеялась в лицо, обозвала бы сексистом и пиздоболом. Сейчас -- единственной ухмылкой она дает понять, что, во-первых, считает меня идиотом, и во-вторых, что это не мое дело.

-- Пусти меня на свое место.

Я молчу. Я приехал в аэропорт заранее, зарегистрировал билеты (специально попросив место у окна), полтора часа прождал Лиз, которая появилась в последнюю минуту и заявила, что не перевела деньги в чеки -- так что нам пришлось бегать по всему аэропорту, искать единственное место, где их выдают, и если бы оно оказалось закрыто, я понятия не имею, что бы мы делали. Наверно... наверно, я бы три месяца катался по Индии в одиночку. Или пришлось бы одалживать ей деньги -- но тогда нам хватило бы только на половину дороги -- нет, это невозможно -- и с какой стати я должен одалживать ей деньги. Нет уж. У нее было достаточно времени на сборы.

-- Пусти меня на свое место. Ты все равно читаешь -- ты все равно не будешь откидываться. А я хочу спать.

Врет. Мы только взлетели, и сейчас ясный день. Отличный вид из окна. Я специально попросил это место -- я знаю, что это детство, но мне нравится летать, ясно? И я не собираюсь стыдиться того, что люблю смотреть в окно. Может, я уже вырос из этого, но мне все равно. Мне нравится, и все тут.

-- Дэйвид... Ты меня слышишь?

Она сверкает глазами, и все черты ее лица сложились в одну презрительную гримасу, словно говоря: 'Ну, скажи, что ты хочешь смотреть в окно. Давай. Ну, говори. Тогда уж точно станет ясно -- и нам уже не отвертеться, -- что в свои девятнадцать лет ты на самом деле двенадцатилетний сопляк, и что тебе не стыдно быть полным мудаком'.

Я не параноик -- все это четко написано в изгибе ее ноздрей и в раскосых глазах.

Противнее всего то, что я вовсе не читаю. Я лишь изредка заглядываю в книгу, и почти все время смотрю в окно. Но она поймала меня как раз за книгой, и теперь я не могу сказать, что не читаю, потому что буду выглядеть эгоистом, а она именно этого и добивается.

-- Хорошо, -- говорю я. -- Сейчас.

Я закрываю книгу, бросаю демонстративный взгляд в окно, чтобы показать, что я не эгоист, и что иду на серьезную жертву. Лиз вздыхает, и я вижу краем глаза, как она качает головой. Со мной все ясно, и что бы я ни сделал, она только укрепится в своем мнении.

Она меня ненавидит. Она думает, что я неразвит, эгоистичен, невыдержан и самонадеян. Боже мой, я уступаю ей место -- и, между прочим, могу захотеть спать, и будет негде, потому что откидывающееся кресло я отдал ей -- а она теперь сидит, качает головой, и считает меня эгоистом. Это оскорбительно!

Я не понимаю, почему. Я не понимаю, что изменилось. Всего две недели назад мы были лучшими друзьями, почти влюбленными. Сейчас мы привязаны друг к другу -- летим в Индию на три месяца -- и она обращается со мной, как с куском тухлого мяса. Может я и на самом деле неразвит, эгоистичен, невыдержан и самонадеян, но раньше ей это нравилось. Я не изменился. И не вижу причин меняться только потому, что она теперь другая.

Просто страшно.

Я много раз слышал старый прикол, что попасть в Индию -- это попасть в духовку, но представления не имел о том, что попасть в Индию -- это действительно попасть в духовку.

Делийский аэропорт это... это уссаться можно. Нельзя впихнуть столько народа в такое маленькое пространство, чтобы они не начали друг друга жрать. Это невозможно. Но кажется, никому кроме меня не было дела до толпы.

Проторчав три часа в иммиграционной службе, мы вышли наконец из аэропорта и обнаружили на улице еще больший дурдом. Мы и минуты не пробыли на воздухе, как куча оборванных вонючих мужиков набросилась на нас и принялась драть на куски -- наверно для того, чтобы каждая наша конечность добралась до города на отдельном транспорте. Это было омерзительно. Я чувствовал себя так, словно меня грабят. Грабят в духовке. Все эти мудозвоны, которые пытались затащить нас в свои такси были такими оборванными и отчаянными, что мне захотелось домой прямо сейчас.

Лиз заметила, что еще какие-то рюкзачники из нашего самолета двинулись к автобусу, и мы, грудью проложив себе путь сквозь толпу, вскарабкались вслед за ними. Мотор уже работал, и мы с облегчением опустились на сиденья, решив, что успели как раз вовремя. Водитель сердито ткнул пальцем сначала в наши сумки, потом на крышу автобуса. Тогда я заметил, что ни у кого больше нет с собой багажа, и нам пришлось выходить из автобуса, чтобы тут же оказаться в новой толпе оборванцев, наперебой предлагающих забросить наше барахло на крышу. Я был уверен, что они сопрут рюкзаки в ту самую минуту, когда я повернусь к ним спиной, поэтому попытался вскарабкаться на крышу сам, но тут мужик в красном тюрбане, очевидно, начальник всех закидывателей сумок на крышу, столкнул меня с лестницы и вцепился в багаж. Я уступил. Все время, пока он прикручивал рюкзаки веревкой, я не спускал с него глаз. Весь его вид говорил о том, что он знает, что делает; несколько сумок были уже наверху, и я решил, что может так оно и должно быть. Спустившись с лестницы, он принялся дергать головой снизу вверх и приговаривать 'дэнги-дэнги'.

-- Он хочет денег, -- сказала Лиз.

-- За что? Это его работа. Я вполне мог закинуть рюкзаки сам.

-- Ради Бога, дай ему денег. Я пойду займу места.

-- Но у меня нет денег. Вряд ли он берет чеки.

-- Ну дай же ему хоть что-нибудь.

-- Что? Подтирочную бумагу? Вчерашний 'Гардиан'?

Она не удостоила меня ответом и полезла в автобус.

-- Дэнги. Дэнги.

-- У меня нет.

-- Дэнги.

Он прицепился к моему рукаву, и толпа вокруг нас стала уплотняться.

-- Слушай, друг, у меня нет сейчас денег. Я не успел разменять.

-- ДЭНГИ!

Я вывернул карманы -- показать, что у меня нет денег, и оттуда вывалилалась целая горсть английских монет. Он злобно зыркнул на меня глазами и кинулся собирать мелочь. Поднялся переполох, куча народу сцепилась из-за этой меди, и я смог улизнуть в автобус, надеясь, что буду уже далеко, когда они поймут, что монеты всего лишь английские.

Пока мы разбирались с сумками, все сиденья заняли, и Лиз стояла теперь у заднего стекла. Я подошел к ней.

Через полчаса, когда автобус набился битком, шофер пару раз нажал на газ, но не сдвинулся с места.

Еще через полчаса, в течение которых мужик в красном тюрбане не переставая орал мне что-то сквозь стекло, а в автобус впихнулось в два раза больше народа, чем тогда, когда я был уверен, что он полон, мы наконец выползли из аэропорта.

-- Ужас, -- сказал я.

-- Что ужас? -- спросила Лиз.

-- Всё.

-- Чего же ты ждал? -- она смотрела осуждающе.

-- Здесь везде так?

-- Думаю, да.

-- И мы за этим летели?

-- Да, это Индия.

-- Господи. Не может быть.

Мне вдруг показалось, что желудок у меня набит булыжниками. Все было не так. Я попал не туда. Я ничего еще не успел положить в рот, а меня уже тошнило -- от жары, толпы, клаустрофобии, -- мне было просто страшно.

Черт бы драл, что я наделал? Как меня занесло в эту жуткую страну? Я ее ненавижу. Уже. К ней невозможно привыкнуть. Как же я влип.

Это было плохо. Очень плохо.

Ж

Автобус выкинул нас на тротуар, и мы направились в отель 'Ринго' -- это симпатичное название стояло первым в списке 'Одинокой Планеты'⁽¹⁾. Отель был рядом, на боковой улочке.

Я бы не рискнул назвать улицей то, по чему мы шли. Для начала, не было асфальта -- просто утоптанная грязь с налипшей сверху пылью, утыканная зеленоватыми лужами, кучами мусора и коровьими лепешками. Поразительно, но очень многие пробирались сквозь это месиво в шлепанцах без задников.

Я рассматривал людей, и они были совсем не похожи на индусов в Англии. Не то, чтобы они отличались физически или носили странную одежду, нет. Что-то невыразимое делало их совершенно для нас чужими. Что-то в походке и в выражении лиц. Мне было страшно до усрачки. И куда ни посмотри -- сотни людей -- и все орут прямо в уши: 'Такси, такси!', 'Лучшая еда!', 'Звони задешево!'; они толкаются, смеются, болтают, ругаются -- с таким наглым видом, как будто они здесь полные хозяева.

Отель мы нашли на верхней площадке темной лестницы -- несколько номеров на двоих, на чердаке под самой крышей. Мужик, у которого на шее росла шишка размером с теннисный мяч, сказал, что все номера заняты, и что остались только койки в общей спальне. Он провел нас по лестнице к самой верхушке чердака -- туда, где гофрированная железная крыша образовывала тупой угол.

Железные стены и крыша превращали спальню в еще более жаркую духовку, чем вся остальная страна. Комната была битком уставлена кроватями, и когда мои глаза привыкли после яркого света к полумраку, я различил нескольких бедолаг-путешественников, в глубокой депрессии лежавших по койкам. Они были так худы и несчастны, что это место вполне можно было принять за тюрьму. Некоторые читали, один спал, а двое просто лежали, уставясь в пространство.

Не очень-то этим ребятам было весело. Едва вырвавшись из уличного дурдома, мы вляпались в кое-что похуже -- в морг. Никто не удосужился повернуть головы, хотя мы стояли здесь уже несколько минут. Что бы меня ни ждало в этой стране, меньше всего я хотел стать похожим на этих людей. Я хотел домой.

От мысли, как глубоко я вляпался в Индию, и во что превратятся эти три месяца, у меня отчаянно закружилась голова.

-- Что скажешь? -- спросила Лиз.

-- Мрак.

-- Ммм.

-- Может, тут есть что получше?

-- Не знаю.

-- Можно спросить у них, -- предложил я.

-- Эти люди наверняка думают, что лучшего места не найти, иначе бы они тут не лежали.

-- Может быть.

Сама мысль, что кто-то мог посчитать это место лучшим в Дели, способна повергнуть в глубокую депрессию. Однако перспектива таскаться по жаре с рюкзаками и выискивать что-то другое тоже не прибавляла оптимизма.

Лиз выудила из сумки справочник, и мы нашли в этом районе еще один отель; он назывался 'Отель миссис Коласо'. Книжка описывала его как 'переполненное и тяжелое для нервов место без удобств', что не очень обнадеживало, но других гостиниц в округе, если верить справочнику, не было, так что мы опять выползли на горячий мыльный воздух и поволоклись к отелю миссис Коласо.

Атмосфера там была не столь душераздирающая, по койкам валялось гораздо меньше впавших в кататонию хиппи, и, хотя все нормальные номера опять оказались заняты, мы с готовностью согласились на общую спальню, довольные уже тем, что будет куда плюхнуть задницы.

Плюхнули.

Лежа на жесткой кровати и разглядывая вентилятор под потолком, крутившийся настолько медленно, что это не производило абсолютно никакого впечатления на окружающий воздух, я думал о том, что еще никогда в жизни мне не было по-настоящему жарко. Да, я лежал на горячем солнце, потел, когда бегал, но ни разу не превращался в ломоть мяса, который пекут изнутри. Я чувствовал, что наполняюсь жаром, что мои внутренности превращаются в огромную кучу недоваренных потрохов, которую мне придется теперь всюду таскать с собой. Воздух вырывался из ноздрей и обдувал верхнюю губу, как горячий фен.

Как они здесь живут? Как эта страна вообще существует? Как такое количество воздуха нагревается до такой температуры и не раскаляет планету?

Разбирать вещи мы не могли -- их было некуда класть; и мы понятия не имели, чем заняться после того, как с облегчением плюхнули задницы на кровати. Мне всегда было интересно, что делают рюкзачники целыми днями, и вот теперь я прилетел в Дели, сижу на койке и не знаю, что будет дальше. Мы расплывались от жары и усталости, и ни у меня, ни у Лиз не было ни малейшего желания выходить на улицу и осознавать, что мы в Индии.

В комнате был еще один человек. Он лежал на кровати и таращился в пространство, уперев локти в койку, а кисти рук оставив болтаться в воздухе. Как будто читал книгу, только без книги.

-- Привет, -- сказала Лиз.

-- Мир, -- сказал он.

-- Мир, -- ответила она.

Он сел на койке и стал нагло на нее пялиться.

-- Как тебя зовут? -- спросила Лиз.

-- Ж.

-- Жэ? -- Я постарался как можно лучше выразить неприязнь, которой к нему проникся -- и преуспел, особенно если учесть, что в моем распоряжении была всего одна буква.

-- Ж -- это класс, -- сказала Лиз, пытаясь загладить мой резкий тон.

-- Как тебя зовут на самом деле? -- спросил я.

-- На самом деле?

-- Ага.

На лбу у него словно стояла печать: 'Частная школа'.

-- Ж.

-- Тебя так родители назвали?

-- Нет, это сокращенно от Джереми.

-- Ясно, Джереми. То есть Ж.

-- Откуда ты, Ж? - спросила Лиз.

Джереми ухмыльнулся и уставился на нее долгим многозначительным взглядом. Она с трудом скрывала смущение.

-- Вы ведь... здесь... недавно?

Пай-девочка Лиз, залилась стыдливым румянцем.

-- Да, -- сказала она, теребя покрывало на кровати. - Мы только что прилетели.

-- Я так и подумал, -- сказал он.

-- Уж не из-за самолетных ли бирок на рюкзаках? -- предположил я.

Он меня проигнорировал.

-- Когда пробудешь здесь ... несколько... месяцев... перестаешь задавать вопросы. Врастаешь в Индию, как в свою землю.

-- Да, -- сказала Лиз. -- Я понимаю.

-- И все-таки, откуда ты? -- спросил я.

Он меня проигнорировал.

-- Из Англии? Ты англичанин?

Он неохотно кивнул.

-- Откуда точнее? -- спросил я.

-- Ох ... с юга.

-- Отлично. Мы тоже. Из Лондона?

-- Нет.

-- А откуда.

Теперь я его вывел из себя.

-- Танбридж-Уэллс, -- сказал он.

-- Красота, -- сказал я. -- Наверно, тебя все тут бесит. После такого богатого места, я хочу сказать.

-- Нет. Уже нет, -- произнес он, заглядывая в самую глубину лизиных глаз.

-- Давно ты здесь? -- спросила она.

Он ухмыльнулся.

-- Оххх -- давно. Так давно, что успел полюбить... и возненавидеть. Так давно, что не знаю, смогу ли вернуться назад.

-- Неделя? -- спросил я.

Это никого не рассмешило.

-- И часто ты болеешь? -- спросил я.

-- Что значит -- болеешь?

Он смотрел на меня так, словно я сказал что-то невообразимо умное.

Я смотрел на него так, словно он сказал что-то невообразимо глупое.

-- Ну, как болеют. Делийский понос. Дрист.

-- Слушай, если ты хочешь выжить в это стране, определись с терминами. Под болезнью на западе понимают одно, а на востоке совсем другое. Индусы принимают фатум; западных же людей непрерывная борьба с судьбой превратила в нацию ипохондриков. Все это размыто -- мне трудно объяснить.

-- Однако, ты не пьешь воду, -- сказал я, кивнув головой на бутылку минералки, стоявшую у его кровати.

Он осуждающе на меня посмотрел. Лиз тоже осуждающе на меня посмотрела.

-- Можно мне глотнуть, Джереми, то есть Ж?

Он кивнул.

Я не хотел глотать его бактерии, поэтому постарался не коснуться ртом бутылки, но это плохо удалось, и вода вылилась мне на грудь. Кажется, они не заметили. Под одобрительные восклицания Лиз типа: 'Ой, как интересно!', 'У нас никогда так не получится', 'Где ты, говоришь, видел этого верблюжатника?', и так далее, он принялся рассказывать о местах, где успел побывать. В конце концов, мне стало тошно, и я попросил Лиз выйти на пару слов в коридор.

-- Зачем? -- она с недовольным видом оторвалась от карты, которую показывал Джереми.

-- Потому что мне нужно тебе что-то сказать.

-- Но...

-- Это касается только нас.

Она обменялась с Джереми выразительными взглядами и вышла вслед за мной в коридор. Там она зашипела, не дав мне открыть рта.

-- Почему ты так груб?

-- Потому что он мудак.

-- Ты не имеешь права так говорить.

-- Имею, потому что он козел.

-- Если бы ты дал себе труд поговорить с ним по-людски, ты бы убедился, что он очень интересный человек.

-- Ну, конечно.

-- Да, конечно. И вдобавок он здесь уже давно, и может рассказать нам много чего полезного.

-- Поэтому ты с ним кокетничаешь?

-- Я с ним не кокетничаю.

-- Еще как. Он положил на тебя глаз, как только мы вошли в комнату.

-- Ох, отстань.

-- Не отстану. Я сразу понял, что это мерзкий тип.

-- Когда же ты наконец вырастешь?

Она развернулась и ушла в комнату.

Я вошел вслед за ней и объявил:

-- Вы можете торчать здесь сколько угодно -- я иду смотреть город.

-- С чего это вдруг? -- спросила она. -- Может сначала послушаешь человека, который его видел?

-- Я просто писаю от восторга, Лиз. На самом деле. Но знаешь, существует еще и внешний мир. И от него не спрячешься.

Я прошагал за дверь, осознавая свою победу, но чувствуя себя при этом как кусок печальной пизды.

На улице было еще жарче, чем в гостинице.

Отель находился в тихом переулке, и я двинулся в сторону проспекта, где мы вышли из автобуса. Ну вот, думал я. Иду по улице не где-нибудь, а в Индии. Я крутой парень. Я все могу. Вполне приличные дома -- значит, не такая уж это бедная страна.

Тут откуда-то сзади выскочила чумазая девчонка и принялась теребить меня за рукав рубашки. Вторую руку она протянула вперед вверх ладошкой.

Я сразу вспомнил, что надо разменять деньги.

-- Прости, нету, -- сказал я и двинулся дальше.

Девчонка не могла, конечно, просто так отпустить мою руку. Она тащилась следом и продолжала теребить рукав.

-- Прости, нету, -- повторил я.

Она не отставала.

-- Слушай, у меня нет денег.

Она вцепилась сильнее и заскулила что-то непонятное.

-- НЕТ ДЕНЕГ, -- прокричал я и двинулся вперед быстрым шагом.

Девчонке приходилось почти бежать, но она не сдавалась и не выпускала мою руку.

Я остановился.

-- СЛУШАЙ -- У МЕНЯ НЕТ ДЕНЕГ. Я ИДУ В БАНК. НЕТУ ДЕНЕГ.

Мы не сводили друг с друга глаз. Она смотрела, не мигая. Было совершенно ясно: что бы я ни сказал, она не оставит меня в покое.

Я двинулся дальше, стараясь идти как можно быстрее, но не переходя на бег -- девчонка не отставала. Я остановился, и она опять вцепилась мне в рукав.

-- Убирайся, -- сказал я.

Даже не пошевелилась.

-- Отстань от меня.

Она не сводила с меня огромных отчаянных глаз. Я по-настоящему жалел, что оказался без денег, не только потому, что хотел от нее отвязаться, но и из-за того, что под этим взглядом чувствовал себя отвратительным ничтожеством. Она казалась исчадием ада, посланным мне специально, чтобы напомнить, как я богат и счастлив, и как недостоин того, что имею.

Я не хотел, чтобы мне напоминали, что я богат и счастлив -- особенно теперь, когда я отнюдь не чувствовал себя счастливым в этой грязной, отвратительной, опасной стране, где меня прижала к стенке пятилетняя девчонка и требует денег.

Мы не сводили друг с друга глаз. Я изо всех сил старался не думать о том, какая жизнь у этой девочки, и гнал от себя мысль, что она смотрит сейчас мне в глаза и думает о том, какая жизнь у меня. Как быстрая вспышка, мелькнул в голове дом и пропал, оставив после себя острое чувство тоски и вины.

-- Уходи, -- тихо сказал я.

Она не сдвинулась с места. Я сделал несколько шагов, и она опять пошла за мной, теребя рукав.

Окончательно выйдя из себя, я развернулся и толкнул ее -- мягко, чтобы она не упала, но и достаточно сильно, так что ей пришлось сделать несколько шагов назад. Девчонка все так же пожирала меня глазами.

Я пошел дальше, и на этот раз она осталась там, где была.

Я старался не думать о происшествии. Это то, к чему придется привыкать. Наверное, можно отгородиться. Должны же как-то отгораживаться индусы. Нужно просто научиться.

Я вдруг почувствовал прилив сил. Значит, нужно бороться. Я бросил сам себе вызов.

Затем я снова впал в уныние. Желудок опять наполнился булыжниками.

Теперь я был на главном проспекте. На противоположной стороне я увидел банк. Я перешел через дорогу.

Они игнорируют.

Когда я вернулся в отель, Лиз и Джереми сидели на кровати, склонившись над картой Индии и дружно хихикая. Как только я открыл дверь, они оборвали смех и виновато на меня посмотрели, за чем последовали плохо скрытые самодовольные ухмылки.

-- Кто-нибудь собирается есть? -- спросил я.

-- Почему бы и нет? -- Лиз изобразила на лице слабую улыбку, означавшую: не волнуйся, ничего не было.

-- Где тут поблизости китайский ресторан? -- спросил я.

Они одновременно сдвинули брови.

-- Шутка, -- пояснил я.

-- Да, конечно, -- сказал Джереми, -- я понимаю.

-- Что ты порекомендуешь? -- спросила Лиз, надувшись.

-- Тут много мест, -- сказал Джереми. -- Надеюсь, вы предпочтете вегетарианскую пищу?

-- Конечно.

-- Что? -- удивился я. -- Ты же не вегетарианка.

-- Теперь стала, -- сказала Лиз. -- Это лучший способ сохранить здоровье. Есть то, что едят местные. Туземную пищу.

-- Это ты ее надоумил? -- спросил я.

-- Конечно. Всем известно, что мясо здесь есть опасно. Достаточно посмотреть, как оно валяется, засиженное мухами. Разумеется, я сам -- вегетарианец с тех пор, как мне исполнилось пять лет. Я с рождения не переваривал мясо, но до пяти лет это не хотели признавать. В западной культуре слишком глубоко укоренилось представление о том, что единственная нормальная пища -- это пища, основанная на животных белках.

-- Ты хочешь сказать, что есть мясо здесь опасно?

-- Разумеется.

-- Значит, от него можно заболеть?

-- Почти наверняка.

-- Не может быть! Ты серьезно?

-- Конечно.

-- Нет, ты не шутишь?

-- Нет, я не шучу. Это общеизвестно.

-- Нет, ты шутишь.

-- Знаешь что -- ешь, что хочешь. Меня не колышет. Но я не собираюсь переть тебя в больницу.

Как только мы вышли из отеля, та самая девочка, которая просила у меня недавно деньги, двинулась вслед за нами, вцепляясь по очереди каждому в рукав. Некоторое время мы шли молча.

Потом Джереми вдруг резко развернулся, свирепо взглянул на девочку и заорал ей в лицо:

-- НЕТУ. НЕТУ БАКШИШ.

Она не шевельнулась.

-- ПШШЛА! ПШШЛА! -- шипел он на нее, размахивая руками и пытаясь напугать, словно она была бессловесной собакой.

Потом он схватил девочку за плечи и довольно сильно тряхнул. Выражение ее лица оставалось абсолютно невозмутимым, и с места она не двигалась.

-- ПШШЛА! -- снова зашипел он.

На этот раз она послушалась, спокойно развернулась и ушла к своему наблюдательному посту у дверей отеля.

Мы двинулись дальше в ошеломленном молчании. Я был потрясен такой жестокостью. Разглядев выражение моего лица, Джереми осклабился, что следовало понимать: ты так наивен, а я так мудр.

-- Они на самом деле не нищие, эти дети, -- сказал он. -- Они просто крутятся вокруг туристов. Индусы никогда не дают им деньги.

-- С виду она вполне нищая. И не особенно пухленькая.

-- Они работают на барыг, которые забирают у них все деньги.

-- И детям ничего не остается?

-- Нет, конечно. Все уходит хозяину.

-- А что будет, если они придут без денег?

-- Меня это не волнует, -- снова осклабился он. -- У них куча денег. Сердобольные туристы, не успев выползти из самолета, суют им по пятьдесят рупий, и все потому, что эти пидоры ни хрена не знают о стране. Пятьдесят рупий зарабатывают отцы этих детей за неделю честной работы. Это ужасно. Туристы элементарно подрывают местную экономику. А дети становятся отвратительно навязчивы. Им нельзя потакать.

Этот парень фашист. Фашиствующий хиппи.

-- Но разве можно так обращаться с людьми? -- сказал я.

Джереми опять засмеялся.

-- Иначе не выживешь. Если переживать из-за каждого нищего, останется только повеситься. Вам придется оставить западные предрассудки и смотреть на вещи так, как это делают индусы.

-- И как же это делают индусы?

-- Они игнорируют.

Джереми наслаждался. Он думал, что он очень умный.

-- Поверьте, -- продолжал он, -- через три дня вы перестанете замечать этих нищих.

-- Как можно не замечать того, кто вцепляется тебе в рукав?

-- Можно. Все дело в выражении лица -- оно должно быть непроницаемым, тогда нищие не пристают, они видят, что ты не обращаешь на них внимания, и что ты не дашь им денег.

-- Почему тогда эта девочка прицепилась к тебе?

-- Не ко мне, а к вам. Я просто проявил любезность и помог вам от нее избавиться. Кстати, в Дели они не такие, как в других городах. Более организованные.

-- Ты хочешь сказать, -- переспросила Лиз, -- что через три дня они от нас отстанут?

-- Даю гарантию. Они отстанут, как только вы перестанете их бояться.

-- Мы должны стать жестче, -- сказала Лиз.

-- Именно. Мы слишком изнежены у себя на Западе. Лучшее в Индии -- это то, что приходится сталкиваться с очень тяжелыми явлениями и вырабатывать к ним иммунитет.

-- А кто сказал, что иммунитет -- это хорошо? -- спросил я.

-- Ну, без иммунитета ты никогда не будешь здесь счастлив, -- со вздохом произнес Джереми так, словно ему наскучил разговор. -- Это же так просто.

-- Ты прав, -- сказала Лиз. -- Ты абсолютно прав.

Я видел, с ее лба сбежали тревожные складки, а лицо приобрело новое выражение. Подбородок выдвинулся вперед, глаза прищурились.

Лиз старалась стать жестче.

Вот так, подумал я. Как будто до сих пор она мало корчила из себя начальника.

В ресторанном меню меня привлекли лишь несколько названий.

-- Ты правда не шутишь насчет мяса? Может, ты просто хочешь обратить нас в свою веру?

-- Я не собираюсь больше говорить на эту тему. Ешь что хочешь. Мне насрать, -- сказал Джереми.

-- Неужели я прилетел в Индию, и не могу даже попробовать карри.

-- Ты можешь попробовать карри, -- сказала Лиз. -- Возьми вегетарианское.

-- Какое это, к черту, карри? Это же гарнир.

Они проигнорировали.

-- Как ты нашел этот ресторан? -- спросила Лиз.

-- О, я бывал здесь много раз. Кажется, просто случайно наткнулся. Его нет в книге.

-- В какой книге? -- спросила Лиз.

-- В книге. В Книге. Она всего одна.

-- У нас есть 'Одинокая планета'. Это та книга? -- У нее даже лицо вытянулось -- так хотелось угадать.

-- Это не 'та книга'. -- Он сделал эффектную паузу. -- Это Единственная Книга.

Лиз облегченно вздохнула.

-- Если его нет в Книге, то почему здесь так много белых? -- спросил я.

-- Слухами земля полнится.

-- И почему меню переведено на английский?

Лиз оборвала меня:

-- Когда ты наконец прекратишь брюзжать?

-- Я не брюзжу.

-- Зачем ты сюда летел, если тебе все так не нравится.

-- Мне нравится. Я просто еще не привык.

-- Тогда перестань ныть и сделай, пожалуйста, над собой усилие.

-- Я не ною.

-- Ты ноешь. И ты очень враждебно относишься к Джереми -- я хотела сказать, к Ж.

-- Неправда.

-- Нет, правда.

-- Ж, это правда, что я к тебе враждебно отношусь?

-- Может быть, ты чувствуешь с моей стороны некоторую угрозу. Это вполне естественно.

-- Чувствую угрозу? От тебя? Тошноту, может быть. Угрозу -- боюсь, что нет.

-- Дэйв. Прекрати. Я не шучу, -- сказала Лиз.

-- Ты что -- мой классный воспитатель?

-- Ты можешь взять себя в руки?

-- Лиз, не будь...

-- Можешь или нет?

-- О, Господи. ОК. ОК. Прошу прощения. Я непременно возьму себя в руки.

Лиз бросила на меня стальной взгляд, потом щелкнула пальцами, подзывая официанта.

-- Официант, мы хотим сделать заказ.

-- Но я еще не выбрал.

Она сверкнула на меня глазами.

-- И ты хочешь сказать, что это не нытье?

-- Хорошо. Прошу прощения, что открыл рот. Я возьму то же, что и ты.

-- Какая жертва, -- сказала она и назло мне заказала что-то из чечевицы.

Настал торжественный момент приобщения к индийской кухне. Я начал с нескольких зерен риса. Они показались мне вполне ничего. У них был вкус риса. Затем я взялся за чечевицу, на всякий случай стараясь жевать медленно -- вдруг произойдет что-нибудь странное. Этот карри оказался острее, чем те, что я ел раньше, но проскальзывал в желудок легко и, кажется не собирался вызывать непредвиденных реакций.

Я был очень взвинчен, и аппетит оставлял желать лучшего, но я мужественно справился почти со всей порцией в надежде укрепить таким образом свой дух. На десерт мы съели по антималярийной таблетке.

На обратном пути у самого входа в отель к нам прицепилась та же нищенка. Не добившись толку от меня и от Джереми, на этот раз она выбрала своим объектом Лиз.

Ужесточившаяся Лиз не стала тратить время и после первого слабого цепляния за рукав резко развернулась, схватила девочку за плечи и, потряхивая ее для пущей убедительности, объявила:

-- НЕТУ. НЕТУ ДЕНЕГ. ИДИ ДОМОЙ.

Девочка продемонстрировала гораздо большее, чем я, знание человеческой психологии и немедленно ретировалась.

Победоносно вздернув подбородок, Лиз промаршировала к отелю. Я без труда читал все, что творилось сейчас у нее в голове. Дэйв не смог, думала она. Ему нужно себя преодолеть. А вот я -- я справилась просто отлично. Я сильная личность.

Неожиданно я почувствовал глубоко в горле резиновое послевкусие антималярийной таблетки. Я был сыт по горло..

Это не обязаннось, понимаешь?

Я познакомился с Лиз несколько месяцев назад. Незадолго до Рождества мы с компанией школьных друзей решили отметить середину свободного перед университетом года и выпить на прощание по рюмке. Компания разваливалась, потому что почти все отправлялись путешествовать по свету.

Джеймс (номинально мой лучший друг, хотя фактически последние три года мы только и делали, что трепали друг другу нервы) пришел вместе с Полом и со своей новой подружкой -- Лиз. Мне это не понравилось. Как-то не хочется видеть чужаков на прощальной пьянке старых друзей. Тормозит.

-- Вы знакомы? -- спросил он, делая вид, что все идет, как надо. Он, конечно, помнил, как рассказывал про Лиз все, вплоть до самых нудных подробностей, держа ее при этом от меня подальше. Я думал, он ее стыдится, боится обнаружить несоответствие между ее внешностью и своими росказнями; однако с первого же взгляда на нее эта теория разлетелась в дым. Лиз была великолепна. Точно такая, как он описывал. Пришлось потрясти как следует свое самолюбие и признать, что он не знакомил нас раньше, потому что стыдился меня, а не ее.

-- Кажется, нет, -- ответил я.

-- Лиз. Дэйв.

-- Привет, -- сказала она, подставляя мне щеку для поцелуя. (Обалденная кожа, между прочим.)

-- А это ты видел? -- спросил Джеймс, делая шаг назад и указывая на две совершенно одинаковых пары коричневых кожаных ботинок, красовавшихся на ногах у него и у Пола.

-- Это еще что за херня?

-- Туристские ботинки. Новые, -- объяснил Джеймс. -- Мы уже почти всё закупили. Смотри. -- Он поднял за дно огромный зеленый пакет, лежавший на столе, и вывалил наружу его содержимое.

-- Рюкзак; ремень с кошельком; свечи от комаров; аэрозоль от комаров; мазь от комаров; хлорные таблетки для воды -- восемь упаковок; бактерицидный гель -- четыре тюбика...

Пока эта мусорная куча росла на столе, я раглядывал Лиз. Она смотрела в сторону, сложив губы в обиженную гримасу. Джеймс, как я понял, отправлялся в долгое путешествие с Полом (старым другом и верным подпевалой), Лиз же застряла в Лондоне, потому что ей нужно было закончить курс по искусствоведению.

-- ...нитки с иголками; подводный фонарь, специальные носки, чтобы ноги не потели; медицинский жгут; надувной спасательный жилет, а самое главное... смотри.

Джеймс держал за уголок черный пластиковый прямоугольник размером с ладонь.

-- Что это?

-- Оооп-па! -- он с гордым видом разорвал пластик и вытащил оттуда бумажный квадрат, который после осторожных и торжественных манипуляций развернулся в карту мира.

Вот на что мне меньше всего хотелось смотреть, так это на карту мира, потому что я точно знал, что сейчас меня будут пичкать тем, что и так уже лезло из ушей -- очередными самыми последними изменениями в его генеральном плане. Я избрал тактику отвлекающих маневров.

-- Туристские ботинки? Зачем тебе туристские ботинки?

-- Для походов. Мы пройдем через...

-- Когда ты последний раз ходил в поход?

-- Никогда.

-- Мудила. Ты же терпеть не можешь выезжать за город. Ты же всегда вопил, что тебе это скучно.

-- Мы говорим о Гималаях, Дэйв. Это не за город.

-- То же самое. Большой за-город.

-- Дэвид, мы увидим три восьмитысячных пика. Ты знаешь, сколько всего на земле восьмитысячных пиков?

-- Нет, и мне не инт...

-- Шесть.

-- Семь, -- сказал Пол.

-- Шесть.

-- Семь.

-- Шесть.

Я повернулся к Лиз.

-- Офигенная компания -- эти ребята.

Она пожала плечами и чуть заметно улыбнулась.

-- Джеймс, -- сказал я, обрывая их перепалку, -- ты мне надоел. Вы оба мне осточертели. Обсуждайте свой турпоход, когда будете одни, ОК? Здесь, кроме вас, еще два человека, и давайте поговорим о чем-нибудь другом, а то мы с Лиз сейчас заснем.

-- Ха, -- сказал Джеймс.

-- Что значит -- ха?

-- Это... это... не слишком красиво.

-- Красиво?

-- Я хочу сказать, что это... неприкрытая зависть... ты... ты просто комплексуешь.

-- Ах, да. Понимаю. Мне, значит, не скучно, мне завидно.

-- Именно так.

-- И в глубине души мне зверски интересно, сколько на свете гор, которые на три сантиметра выше, чем все остальные.

-- Дэйв, ты не хочешь слушать про путешествие, потому что ты просрал свой свободный год. А просрал ты его потому, что никуда не поехал, а не поехал потому, что боишься.

-- Я еду за границу.

-- В Швейцарию?

-- Да.

-- Оооох, какие мы храбрые! Ты там будешь рисковать жизнью. Официант в швейцарском отеле! Это же так опасно.

-- Мудак ты, Джеймс.

-- Не забывай про гигиену. А то вдруг заболеешь. В Швейцарии.

-- Джеймс, ты невозможный человек, -- сказала Лиз. -- Может он хочет выучить французский язык. Или немецкий. В какой это части страны?

-- Во франкоговорящей, рядом с...

-- Ты будешь учить фганцузский язык, Давиид? Это так повезно двя гезюме.

Я почувствовал, что краснею.

-- Ты завидуешь и трусишь, -- сказал он. -- Ты боишься настоящего путешествия -- просто потому что не выживешь в... в другой культуре.

-- Выживу.

-- Тогда почему не едешь?

-- Потому...

-- Оставь его в покое, -- сказала Лиз. -- Люди не обязаны быть такими, как ты, Джеймс. Если он не хочет ехать, значит он не хочет. Это не обязаннось, понимаешь?

Вот оно. В эту минуту я влюбился. Или начал влюбляться.

Джеймс прикусил язык и попытался улыбнуться. Он не хотел ссориться со своей подружкой на людях. (Вот такой он на самом деле мудак.)

-- Да, но... Я хочу сказать, ты ведь поехала бы, если бы не завязла со своим искусствоведением.

-- Я не завязла со своим искусствоведением. Я решила взять курс искусствоведения.

-- Ага, но если бы у тебя было время, ты же поехала бы в Азию или еще куда, разве нет?

-- Я может быть еще поеду 'в Азию или еще куда'. У меня достаточно длинные летние каникулы.

-- Я знаю. Мы об этом говорили. Я только хотел сказать, что если бы у тебя был свободный год, ты бы не сидела, как он, в Европе на унитазе.

-- А я только хотела сказать: перестань выделываться. Все прекрасно знают, какой ты крутой. Все прекрасно знают, что ты очень умный и храбрый. Хватит.

Повисла тишина. Они стояли, уставившись друг на друга. У Джеймса на висках выступили вены. Я чуть не падал со стула от удовольствия.

-- Давайте еще выпьем, -- кашлянув, предложил Пол. -- Чего вам?... Гм... как насчет повторить?.. Я принесу.

Пол ретировался к бару, пища ботинками. Джеймс и Лиз продолжали пялиться друг на друга.

-- Мне нужно в туалет, -- объявил я, вставая. -- Нет, я передумал. Потом схожу. -- Я сел опять, пытаясь спрятать торжествующую улыбку. Джеймс бросил на меня зверский взгляд. Я пожал плечами, делая вид, что не понял. Повернув голову, я заметил, что Лиз тоже старается сдержать насмешливую улыбку, но с меньшим успехом, чем я.

-- Сколько ты пробудешь в Швейцарии, Дэйв? -- спросила она.

-- До конца лыжного сезона. Около четырех месяцев.

-- Что ж, поскольку наш доктор Ливингстон нас покидает, я рискую растерять всех своих друзей. Позвони, когда приедешь.

В глазах темно. Пульс взбесился. Холодный пот.

-- Гм... ага. У меня нет... гм... твоего...

-- Вот телефон, -- она достала из сумочки карандаш и написала номер на пивной картонке.

-- Спасибо. -- Я улыбался во весь рот, и она моргнула мне в ответ. Я посмотрел на Джеймса и хотел улыбнуться ему тоже, но на его лице так ясно читались симптомы тяжелой простуды, что он даже не смог повернуть голову.

Я знаю, что нельзя так думать о своем друге, но в течение многих лет считалось само собой разумеющимся, что Джеймс впереди меня во всем. Это получалось само -- он постоянно обыгрывал меня на всяких незначительных мелочах. Но теперь, когда картонка под пиво лежала у меня в кармане, я впервые за последние четыре года почувствовал себя так, словно вырвался вперед.

Домой из паба я не то плыл, не то летел, и каждые десять секунд рука тянулась к заднему карману джинсов, откуда выпирал маленький картонный квадратик с закругленными краями.

Ты меня зовешь на свидание.

Первую половину года я трудился в магазине носков на Кинг-Кросс⁽²⁾. Работа в любом магазине одежды заключается в том, чтобы вешать на вешалки разбросанные покупателями шмотки. Это превращает работу в носочном магазине в нечто потустороннее, потому что носки не нужно вешать на вешалки. В жизни становится так мало смысла, что начинаешь сомневаться, жив ли ты вообще. Следом возникает резонное подозрение, что никаких носков тоже не существует.

Большинство моих друзей, отпахав на похожих (хотя, может и не на столь сюрреалистических) работах, теперь тратили деньги, путешествуя по Индии, Юго-Восточной Азии или Австралии. Каждый из них был уверен: найти себя, что бы под этим ни понималось, можно только в нищей блошиной дыре, запрятанной среди малярийных гор на другой стороне планеты. Все свято верили, что долгие и малоприятные каникулы крайне необходимы делу превращения существа в человека.

Я вернулся из Швейцарии, и никаких планов на остаток года у меня не было; одно я знал точно -- меньше всего на свете мне хочется лезть в далекую грязную дыру. Во-первых, я терпеть не могу болеть, и с содроганием представлял, как вляпаюсь в дизентерию или еще во что похуже. Еще я не понимал, что можно делать в стране нищей настолько, что там нет даже музеев. Не то чтобы я так уж любил музеи -- я просто хочу сказать, что можно убить некоторое время на осмотр достопримечательностей, ну, скажем, недели две -- но что делать, если нет даже их? Неужели просто болтаться по улицам, глазеть на нищих, жрать дерьмо и портить себе печень на всю оставшуюся жизнь? Чем заниматься целыми днями?

Лучше всего по поводу путешествий выразился Пол. 'Хуй знает', -- сказал он, -- 'найдем, чем заняться. Трава там дешевая.' Джеймс тут же пустился в долгие ветвистые рассуждения об условностях, внушенных нам империалистической культурой, и о том, насколько полезны ситуации, в которых приходится бросать вызов тому, что считается на Западе само собой разумеющимся, но я прекрасно понимал, что на самом деле он хотел сказать -- 'Трава там действительно дешевая'. Кроме всего прочего, если человек говорит о вызове условностям, а потом отправляется в Таиланд, то он совершенно определенно порет херню.

Хоть я и был уверен, что все это полная бессмыслица, я все время чувствовал, как какая-то посторонняя сила заставляет меня делать то же самое. Как бы я ни объяснял свое желание остаться в Европе, в глубине души я понимал, что просто трушу. Другие объяснения не проходили. Раз я шарахаюсь от третьего мира, значит я трус.

Подсознательно я ждал, что случится нечто, схватит меня и унесет в мир опасностей, страданий и нищеты, но не хотел сам становиться этим нечто. Я мечтал о времени, когда большое путешествие будет уже позади, но у меня не было ни малейшего желания лезть в него сейчас. Страдания, опасности и нищету я бы пережил, но так уж вышло, что я терпеть не могу грязь и болезни. Я не хотел никуда ехать.

При одной мысли о том, чем я буду заниматься, когда вернусь из Швейцарии, я впадал в депрессняк. Я заработал довольно прилично денег, и получалось так, что просто обязан был отправиться путешествовать. Или придумать какой-то другой способ их потратить, но так, чтобы это не выглядело отмазкой.

Работа в Швейцарии оказалась не менее тупой, чем в носочном магазине -- альпийская скука отличается от галантерейной только менее приторным запахом. За все четыре месяца мне как-то не попалось недотраханной миллионерши, так что я вернулся в Англию, по-прежнему не имея ни малейшего представления, чем заняться до конца года. Был март, и все мои друзья разбрелись кто по заграницам, кто по университетам.

После бесконечного и бесцельного перелистывания записной книжки я понял, что, если я хочу выжить, нужно придумать что-то радикальное. Я раскопал на дне ящика картонную подставку для пива и уставился на телефон Лиз.

Несколько дней подряд пульс у меня начинал бешено колотиться стоило мне пройти мимо телефона. Но я не мог заставить себя позвонить.

Не меньше недели я ежедневно проделывал одну и ту же процедуру: набрать половину номера -- походить кругами по дому; набрать половину номера -- сходить в магазин за молоком; набрать половину номера -- сбегать за свежей газетой; набрать половину номера -- поваляться в саду и помучить насекомых, -- после чего сделал героическое усилие.

-- Алло? Позовите, пожалуйста Лиз.

-- Угу, это я.

-- О...

Я не знал, что сказать. А что вообще говорят в такой ситуации?

-- Привет, -- первая попытка.

Сработало. Очень правильный ход.

-- Привет. Кто это?

-- Хм -- это я. Дэйв. Дэйв Гринфорд. Друг Джеймса.

-- Дэйв! Черт, как я рада тебя слышать. Как дела?

-- Хорошо.

-- Чем ты занимался все это время?

-- Ну -- всем понемножку. Как тебе сказать... Недавно вернулся из Швейцарии.

-- Ага. Точно. Ну и как она?

-- Фигня. Сплошные алкаши.

-- Правда?

-- Ага.

-- Неужели все?

-- Все, кого я видел.

-- Ужас. Тебе просто не повезло.

-- Да нет, по статистике то же самое.

-- Похоже, ты вжился в тамошнюю культуру.

-- Еще как. Тирольские песни и резиновый сыр -- что еще человеку надо.

-- Значит, скоро опять туда поедешь?

-- Ага, разбежался. Ладно, ты-то как? Чем занимаешься?

-- Ничем. Тоска зеленая.

-- Тоска? Это серьезно.

-- Все разъехались. Все мои друзья провалились под землю.

-- Это просто здорово! У меня те же самые проблемы. Прям трагедия. Все куда-то исчезли. Скоро на стенку полезу от скуки, как опарыш в сортире.

-- Мне всегда казалось, что у опарышей много друзей, -- сказала она. -- То есть, ты когда-нибудь видел одинокого опарыша?

Какие умные вещи она говорит. Я чувствовал, что краснею. Вот оно. Я опять в нее влюбился.

-- Представь себе опарыша с дефектом речи и прыщами, -- сказал я.

-- Лучше с дефектом ползания.

Это невероятно! Мы понимали друг друга с полуслова.

-- Представь, что ты опарыш с дефектом ползания, -- сказал я. -- Никто с тобой не разговаривает. Ты можешь ползать только одной стороной, все время описываешь круги, и никому до тебя нет дела.

-- А ты можешь представить себе красивого и сексуального опарыша? Но с искривленным ползанием?

Меня уже парализовало от желания.

-- Слушай, Лиз. Ты занята?

-- То есть?

-- Ну, то есть... Может ты свободна на этой неделе?

-- Ты меня зовешь на свидание?

-- Нет, нет, нет, Что ты, что ты. Я просто... я просто подумал, что может мы встретимся, выпьем чего-нибудь.

-- Нет, ты меня явно зовешь на свидание.

-- Нет, ничего такого, я просто...

-- Хватит выкручиваться, как опарыш. Я тебе нравлюсь. Ты друг Джеймса. Ты же не собираешься лезть мне под юбку, как только он отвернется, правда?

Я тихонько хмыкнул.

-- Значит вы все еще вместе?

-- Конечно. Слушай -- у меня до хрена дел. Давай встретимся в Кэмдене⁽³⁾ часов в восемь?

-- Хорошо. ОК. Просто здорово.

-- На выходе из станции.

-- На каком? Их там два.

-- На главном.

-- Они оба главные.

-- Ох, не будь таким мудилой. На том, который красивее.

Она повесила трубку.

Ччерт! Со мной еще никто так не обращался. Обычно я тратил полчаса, чтобы выбрать подходящее место, а она... Черт бы драл! Это невероятно.

Еще один спелый, сочный, лопающийся персик.

Я опоздал на станцию Кэмден, но Лиз пришла еще позже. Впервые я обратил внимание на то, что один из выходов действительно менее уродлив, чем другой, и как раз оттуда она появилась.

Мы пошли в паб под названием 'Конец света', и я заказал 'Гиннесс' в надежде, что делаю выбор интеллигентного человека.

Впервые мы оказались наедине, и, как только сели за столик, выяснилось, что нам не о чем разговаривать. Нас связывал только Джеймс. Мне не очень-то хотелось слушать ее рассказы о Джеймсе, но долгое молчание было еще хуже, и после серийного похлопыванья ртом я сдался и двинулся по простейшему маршруту.

-- Что слышно от Джеймса?

-- Много чего. Вроде, у него все в порядке. Сначала письма приходили каждые несколько дней, потом реже. Последнее было две недели назад.

-- Когда он уехал?

-- В январе.

-- Черт -- три месяца.

-- И еще пять осталось.

-- Я не знал, что так надолго.

-- Что я могу сказать?

-- Восемь месяцев. Неужели не надоест?

-- Надоест? Как ты думаешь, восемь месяцев -- это много для Таиланда, Гонконга, Бали, Австралии и Америки?

-- Нет, я понимаю, просто... восемь месяцев где-то болтаться. Целый век. Ни тебе 'Мартини'. Ни Лондона. Пиво теплое.

-- Пиво теплое?

-- Наверняка. Кроме разве что Австралии.

-- Я надеялась, что он больше будет скучать без меня, чем без пива.

-- Именно. И это тоже. Восемь месяцев...

-- Это и так достаточно тяжело.

-- И ты согласилась, чтобы он тебя бросил? Оставил одну на целых восемь месяцев?

-- Меня никто не бросал. Ради Бога, это его единственный свободный год. Меньше всего мне хочется быть с человеком, которому ничего в жизни не нужно, только сидеть в конторе и перебирать бумажки.

-- Да, конечно. А ты бы хотела поехать с ним?

-- Еще бы я не хотела. Неужели ты думаешь, что мне больше нравится сидеть в пабе с тобой, чем на таиландском берегу с Джеймсом?

-- Нет, ну что ты.

-- Просто в моей жизни есть одно маленькое обстоятельство. Я не могу просто так взять и уехать. Мне нужно закончить курс.

-- Ох, да. Я забыл. Ну так что -- он мог подождать. У тебя же будут каникулы летом.

-- Он планировал это путешествие несколько лет. Еще до того, как мы познакомились.

-- И тебя это устраивает?

-- Я не говорю, что меня это устраивает. Я вовсе не прыгаю от счастья из-за того, что осталась одна почти на целый год. Но он должен был это сделать.

-- Должен?

-- Да, должен.

-- Почему должен?

-- Потому что должен. Это надо чувствовать.

-- Для того, чтобы 'найти себя'?

-- Ты слишком циничен. Почему?

-- Да я не циничен. Я просто подумал... знаешь... я подумал, что он не слишком хорошо с тобой обошелся.

Она рассмеялась и покачала головой.

-- Ты забавный.

-- Почему? -- спросил я, улыбаясь во весь рот.

-- Ну, ты ревнуешь -- не только Джеймса из-за того, что он уехал, но и его девушку. При этом считается, что ты его друг. Я хочу сказать, что если ты так относишься к своим друзьям...

Вот этого я не ожидал.

-- Что ты имеешь в виду?

-- Насчет чего? -- Она усмехнулась.

-- Что значит 'ревнуешь его девушку'?

Она отвернулась, делая вид, что разглядывает публику в пабе.

-- Черт -- я имею в виду себя, -- сказала она. Потом бросила на меня один из своих взглядов. Один из тех, в ответ на которые приходится отводить глаза.

-- Ты, кажется, не понимаешь наших отношений с Джеймсом, -- сказала она. -- Мы уже не дети. Это не тинэйджерское катание на багажнике велосипеда, ясно?

-- Но вы ведь еще тинэйджеры.

-- Да -- но мы не катаемся на велосипеде. Мы занимаемся любовью.

Она сказала это для того, чтобы вывести меня из себя. Я не видел другой причины.

-- Очень впечатляет.

-- Дэйв, ты понимаешь, о чем я говорю? У нас серьезные отношения. Мы любим друг друга.

-- Хорошо, хорошо. Я все понял. ОК. Смени тему, пожалуйста.

Повисла долгая тишина. Я по-прежнему избегал ее взгляда.

-- Знаешь что? -- сказала она.

-- Что?

-- Самое смешное...

-- Что?

-- Мы говорили об этом перед его отъездом.

-- О чем об этом -- обо мне?

-- Нет. Об этом.

-- Что ты имеешь в виду?

-- Об измене.

-- Ага.

-- И мы решили...

-- Что?

-- Ну, как тебе объяснить... Мы все время были вместе -- пять месяцев. Теперь он уехал на восемь месяцев, и мы решили -- что нельзя зарекаться.

-- От чего зарекаться?

-- Знаешь, что бы ни случилось, все равно когда он вернется, все уже будет другим. Мы не сможем начать с той же точки.

-- И что?

-- То, что мы решили пустить все на самотек. Это ведь понятно, что раз он уехал так надолго, то шанс, что он сможет -- ну -- сдерживать себя, очень маленький, и чем больше мы будем чувствовать себя обязанными -- ну -- сохранять верность, чем труднее это будет получаться. Потому, что чем сильнее давление, тем легче сорваться.

-- Что ты хочешь этим сказать?

-- Просто... мы решили, что должны чувствовать себя свободно. Если даже что-то и произойдет, это не будет концом света. Мы можем делать то, что хотим.

-- И чего же ты хочешь?

Я пытался сдержать улыбку.

-- Я не знаю. Просто мы с Джеймсом -- знаешь -- нам всегда было хорошо друг с другом. Мы отлично проводили время. Это всегда здорово. Ну -- может не с первого раза -- я хочу сказать, что сперва он не понимал, что он делает -- но когда получилось -- знаешь, это всегда... это всегда куча удовольствия. И пока он не уехал, мы всегда были вместе. Я фактически жила у него. Он всегда был рядом -- и, я хочу сказать, что если честно... -- Она закашлялась. Щеки ее слегка покраснели. -- Слушай, можно я буду говорить откровенно? Если честно -- к этому привыкаешь.

С ее легкой руки идея удобно расположилась за нашим столиком и теперь созревала, наливаясь соком.

-- Прошло всего три месяца, а я уже... почти -- как бы -- в отчаяньи.

Еще один спелый, сочный, лопающийся персик. Я был на седьмом небе от счастья.

-- И? -- спросил я.

-- Что и?

Кажется, она не понимала, что я хотел сказать.

-- Я имею в виду... зачем ты мне все это говоришь?

Я многозначительно на нее посмотрел.

-- Ох, верно. Я понимаю. Да -- я помню. Я просто подумала -- что это очень забавно.

-- Что? Что забавно?

-- Ты. Ты забавный.

-- Что? Почему?

-- Просто забавно. Знаешь, это просто ирония судьбы.

-- Почему?

-- Просто мне смешно. Вот ты здесь, крутишься вокруг меня, распушив хвост, и если бы ты не был... тем, кто ты есть... я бы, наверно, позволила всему идти своим чередом, просто чтобы привести себя в порядок.

-- Что? Кто же я есть?

-- Ты друг Джеймса.

-- И что? Что с того? Мы с тобой познакомились из-за Джеймса. Что из этого?

-- Как это, что из этого?

-- Он уехал, И еще сто лет не вернется.

-- Господи! Ты наверно всегда во всем уверен, но я к таким вещам отношусь иначе. И вообще так нельзя.

-- Почему?

-- Ну -- мы ведь друзья, правда?

-- Правда.

-- В этом все и дело. Понимаешь -- если бы ты был просто посторонним, и мы бы только что познакомились, то можно было бы -- ну, ты понимаешь -- а потом спасибо, было очень приятно, прощай. Но мы друзья. Поэтому так нельзя.

-- Почему нельзя?

-- Нельзя и все.

Плохо. Я прикрыл руками обиженное покрасневшее лицо. Лиз не то усмехнулась, не то вздохнула и сочувственно царапнула меня по колену. Всего лишь сочувственно.

-- Послушай -- помнишь, о чем мы говорили по телефону?

-- О чем?

-- Все наши друзья кто заграницей, кто в университете. Мы с тобой сидим в одной и той же жопе. Слушай -- я жутко рада, что ты приехал из Швейцарии. Знаешь, как хорошо, когда есть с кем поговорить кроме этих долбоёбов из колледжа. Мы можем ходить вместе на ланч. Я не хочу выбрасывать все это на помойку только для того, чтобы разок перепихнуться.

-- Хорошо. Я понимаю.

Она похлопала меня по ляжке.

Для того, чтобы разок перепихнуться я бы с радостью выкинул на помойку все, что угодно -- и вообще, кто сказал, что это должен быть всего разок?

Судя по всему, ее понимание слова 'отчаяние' сильно отличалось от моего.

Почему обязательно в Индию?

После свидания в Кэмдене, мы стали видеться с Лиз на удивление часто. Странно, но она оказалась права: нам не нужно было трахаться.

Мы знали прекрасно, что у каждого на уме, и без лишних слов отодвинули секс в сторону. Она по-прежнему очень нравилась мне и знала это, но теперь мы понимали, что ничего не произойдет (по крайней мере вели себя так, как будто понимаем) и в результате действительно стали друзьями.

Впервые я дружил с девушкой. Она обладала веселым нравом, и мне совершенно искренне было с ней хорошо, несмотря на то, что я постоянно представлял ее голой и ничего не мог с этим поделать. Мне было с ней лучше, чем с кем угодно из своих прежних друзей. Мы смеялись над любой ерундой, а иногда под настроение заводили серьезные беседы. Мы договаривались до вещей достаточно... ну, интимных. Я стал рассказывать ей то, что никогда и никому не говорил раньше. Не помню сейчас, что конкретно это было, но знаю, что очень глубоко запрятанное.

Хотя мы были просто друзьями, и хотя я не делал больше никаких пассов, мы становились друг другу все ближе и ближе. Сидели, тесно прижавшись друг к другу. Гуляя, держались за руки. А в кино моя рука сама собой оказывалась на ее колене, а ее -- на моем.

Я не специалист, конечно, но почти уверен, что какая-то чувственность была между нами. Я не делал ей никаких предложений, все шло само собой -- помимо нашей воли. Чем чаще мы бывали вместе, касались друг друга, говорили о сокровенном и вытаскивали секреты из самых глубин наших душ, тем быстрее росла чувственность -- сама по себе, а мы могли делать вид, будто ничего не замечаем.

Иногда она говорила: 'У тебя очень узкое личное пространство, правда?', что было полной чушью. Моя зона безопасности на самом деле пошире чернобыльской, я терпеть не могу прикасаться к людям -- я не придумываю, так и есть, -- но сейчас пришлось соврать и сказать, что она абсолютно права.

Она не могла не понимать, что вся эта дружба -- фарс, и что рано или поздно что-то должно случиться, но не собиралась этого признавать и была уверена, что я не признаю тоже.

Я почти не сомневался, что дело идет к сладкому и мучительному безумию, после которого мы не сможем смотреть друг другу в глаза. Но в один прекрасный день Лиз перевернула все с ног на голову, вывалив на меня идею, открывавшую такие возможности, о которых я не мог даже мечтать.

Дело было в конце апреля, и Лиз уже третий раз за неделю прогуливала колледж. Всю вторую половину дня мы провалялись на траве в Хэмпстед-Хит⁽⁴⁾. Я лежал, вытянувшись во весь рост, а голова Лиз удобно устроилась у меня на животе.

-- Что ты собираешься делать? -- спросила она.

-- В смысле?

-- До конца года.

-- Это вопрос на пять миллионов.

-- На шесть.

-- Какая разница?

-- У тебя еще целых четыре месяца.

-- Угу.

-- Собираешься работать?

-- Не, неохота.

-- А тебе нужно работать?

-- Не-а.

-- Шутишь.

-- Нет. У меня мешок денег.

-- Правда?

-- Неужели незаметно?

-- Не очень-то ты толстый.

-- Приятно слышать.

-- Когда ты успел так разбогатеть?

-- В Швейцарии платят минимум штуку в месяц, тратить было негде, поэтому кое-что осталось.

-- Штуку в месяц?

-- Они потом отбирают все назад за жилье и кормежку -- хоть ты спи на чердаке и кормись объедками. Но все равно, я привез больше тысячи.

-- Ну да?

-- Плюс носочный магазин.

-- Ну ты и жаба! Хоть бы раз сводил меня пожрать по-человечески. Мороженое бы купил, что ли.

-- Хрен. Они мне еще пригодятся.

-- Для чего?

-- Потрачу до конца года.

-- Значит ты можешь куда-то поехать?

-- Именно.

-- Но ты же сказал, что не знаешь, что будешь делать.

-- Я и не знаю.

-- Но куда-то собираешься?

-- Кажется.

-- Что значит кажется? Почему из тебя нужно тянуть, как резину?

-- Да нет, я сам не знаю.

-- Так ты собираешься куда-то ехать или нет?

-- Наверно, да.

-- Наверно или да?

-- Ладно. Я хочу куда-нибудь поехать. Определенно хочу. Я не боюсь. Но я не хочу... я не хочу ехать один, а пропеллер в зад мне воткнуть некому, потому что все уже разъехались. Не знаю я, что буду делать.

-- Ясно. Кровь из камня было выдавить легче.

Наступила тишина, Лиз задумчиво разглядывала Лондон.

-- Знаешь, у меня будут длинные каникулы. Семестр кончается в начале июня. У нас будет три месяца.

-- Ты серьезно?

-- Серьезнее некуда. Я не хочу остаться ни с чем только потому, что занялась искусствоведением. И не хочу гоняться по всей Америке за Джеймсом. -- Она повернула ко мне голову и улыбнулась. -- Знаешь, я всегда мечтала попасть в Индию.

-- В Индию?

-- У меня есть немного денег. Поедешь со мной в Индию? Летом?

-- Ты серьезно?

-- Если ты согласен, то я уже еду.

-- Почему обязательно в Индию? Может лучше в Австралию?

-- На Австралию жалко денег. Или Индия или ничего.

В одну секунду у меня в голове нарисовалась скромная комнатка в отеле, мраморный пол, вентилятор под потолком и широченная кровать, на которой мы с Лиз будем ебаться, как пушистые кролики.

-- Хорошо, -- сказал я.

-- Заметано?

Заметали.

Держа ее за руку, я думал все о том же. Мы едем за границу на целое лето. Комнаты в отелях. И там я ее наконец-то трахну, никуда мы не денемся.

Она сжала мою руку и снова посмотрела одним из своих взглядов.

-- Мы -- друзья, -- сказала она, -- мы едем только на этом условии.

-- Ладно. Мы друзья. -- Я наклонился и поцеловал ее в щеку.

Горячая влажная ластовица джеймсовых трусов.

Лизин отец согласился заплатить за ее билет при условии, что сначала посмотрит на меня. Я был официально вместе с моими папой и мамой приглашен на обед к ее родителям. Мероприятие оказалось на редкость скучным. Если бы во время обеда в комнату заглянул инопланетянин, он бы решил, что гуманоиды общаются между собой посредством звяканья вилок о ножи. Тем не менее, я удовлетворил всем критериям лизиного отца, судя по тому, что деньги на былет были выданы.

Теперь мы с Лиз проводили вместе целые дни, ползая по карте, роясь в справочниках и до деталей планируя путешествие. Мы решили, что прилетим в Дели, потом направимся на север в Гималаи, сделаем круг по Раджастану, двинемся на юг к Бомбею, Гоа и дальше вниз в Кералу. Вернемся с другой стороны -- от Мадраса к Калькутте, через Варанаси на север в Катманду, потом обратно в Дели, и на самолете домой. В середине страны смотреть не на что -- толпы народу, которые возятся на полях и жарятся на солнце -- поэтому мы решили сделать круг вдоль границ -- лучший способ не пропустить ничего интересного.

Планерки затягивались допоздна, тогда я оставался ночевать у Лиз. Она жила в маленьком студенческом домике вместе с тремя однокурсницами, отдельной спальни у них не было, поэтому мне приходилось устраиваться на полу на диванных подушках. Что-то очень эротичное было во всем этом. Мы выключали свет, долго болтали в темноте, и эти беседы все сильнее напоминали разговоры на подушке. Комнату заполняла безмятежная посткоитальная атмосфера, которую лишь слегка портил мой неуместно поднимавшийся член.

Однажды во время такого подушечного разговора Лиз вдруг пожаловалась, что у нее затекла шея.

-- Хочешь, сделаю массаж? -- предложил я.

-- А ты умеешь?

-- Еще бы, -- сказал я, что на самом деле означало 'ни разу в жизни не занимался никакими массажами, но у меня получится'.

Она перевернулась на живот, а я перебрался на кровать, откинул одеяло и принялся мять ей затылок.

Сначала Лиз излагала причины, из-за которых у нее разболелась шея, потом принялась рассказывать, какие замечательные массажи ей делал Джеймс. Она все говорила и говорила, все о нем и о нем, так что я просто отключился и перестал слушать. Я быстро сообразил, что надо делать, и голос ее постепенно становился тише, паузы между фразами длиннее, пока паузы, наконец, не победили.

Потом она стала издавать звуки. Я бы не рискнул назвать их стонами. Это было бы преувеличением. Звуки не квалифицировались, как стоны, но это были и не вздохи -- что-то вроде 'хм-с-оттяжкой'.

Я теперь разминал не только шею. Я массажировал еще плечи и верхнюю часть спины. Потом стал оттягивать ворот футболки, давая ей понять что эта деталь одежды является единственным препятствием на пути к настоящему массажу.

Это было, наверное, странное зрелище. В одних трусах я сижу верхом на Лиз, массирую ей спину, а она в промежутках между 'хм-с-оттяжками' рассказывает мне о том, какие мы с ней хорошие друзья, и как сильно она любит Джеймса.

Я стал закатывать футболку, пока она не скрутилась вокруг плеч. Старательно массируя предплечья, я переместил ее руки за голову. После этого футболка последовательно заняла несколько позиций: сначала у Лиз на голове, потом у нее же на руках и наконец на полу.

Уфф!

Я сдвинул на место волосы и принялся разглядывать спину.

Длинную, округлую, элегантную, великолепную спину.

Теперь, когда никакие футболки не стояли больше у меня на пути, я принялся гладить, мять и растирать ее долгими, легкими неторопливыми движениями.

Она перестала говорить, и 'хм-с-оттяжками' окончательно превратились в стоны.

С боков я чувствовал выпуклости грудей. Они были прямо рядом со мной, ничем не прикрытые, только прижатые к простыне. А я был прямо рядом с ними.

Через некоторое время я сполз ниже и занялся ногами. По дороге я успел заметить, что на ней надеты одни лишь мужские боксерские трусы.

Теперь она точно стонала. Я перемещался вверх-вниз по ее телу, и руки по пути нечаянно сдвигали части трусов. Во время одного из таких пассов случайно отогнулась резинка, демонстрируя, кроме всего прочего, пришитую изнутри бирку с именем. В пробивавшемся сквозь шторы блеклом свете уличного фонаря я разобрал слова. 'ДЖЕЙМС ИРВИНГ', -- было там написано.

Я задвинул резинку на место.

Ненавязчиво я стал концентрировать внимание на бедрах, потом на внутренней стороне бедер, потом на верхней части внутренней стороны бедер. После серии мелких перемещений ее ноги раздвинулись, давая место моей руке.

Бедра начали медленно и ритмично двигаться, и я, следуя приглашению, обнаружил свои пальцы на горячей влажной ластовице джеймсовых боксерских трусов. После этого мне оставалось только наблюдать. Шевелить рукой не было нужды. Бедра летали вверх-вниз все быстрее и чаще, наконец она взвизгнула, вздрогнула, откинула мою руку, перекатилась к стенке и заснула.

Я, вместо того, чтобы вернуться на свое место, изогнулся рядом и попытался уснуть, тычась эрекцией ей в попку.

Утром я проснулся первым, скатился к себе на пол, заснул, проснулся опять и решил внести посильную лепту в игру под названием 'ничего не было'. Я спустился вниз, приготовил завтрак и принес его в спальню. Поставил поднос на радиоприемник и залез к Лиз в кровать. Она еще наполовину спала, но футболка неким волшебным образом опять оказалась на ней.

Мы жевали кукурузные хлопья и тосты, словно два хороших приятеля, которые совершенно случайно оказались утром на одном матрасе. Ни она, ни я не вспоминали о ночном происшествии, несмотря на то, что всякий раз, поднося пальцы к лицу, я чувствовал их возбуждающий соленый запах.

Через неделю мы взяли билеты. Мы улетали на следующий день после того, как у Лиз заканчивался семестр и возвращались через три месяца -- так, чтобы мне успеть в университет.

Это не секс.

Массаж перед сном превратился в регулярную процедуру. Массажная техника постепенно развивалась и включала теперь в себя такие элементы, как сдвигание вниз или в сторону остатков одежды и растирание всех без исключения частей тела.

Лиз никогда не заговаривала о наших разбухающих день ото дня сексуальных отношениях, я принял игру, и мы продолжали притворяться добрыми товарищами, которым случается иногда оказывать друг другу небольшие услуги вроде массажа всего тела. Как-то само собой получалось, что объектом массажа все чаще становились гениталии, этому сильно мешали остатки одежды, так что в конце концов мы от нее отказались.

Ни для кого не секрет, что если двое голых людей лежат в постели и растирают друг другу гениталии, то одни гениталии рано или поздно оказываются в других.

Это произошло. Очень продвинутая форма медицинского массажа.

И именно тогда нам приспичило обсуждать проблему контрацептивов.

-- Ты на таблетках?

-- Нет. Я перестала.

-- Перезервативы у тебя есть?

-- Выбросила.

-- Зачем?

-- Жест.

-- Еб твою! Какой жест?

-- Верности

-- Ясно.

-- Ты лучше вытащи.

-- Хорошо.

-- НЕ СЕЙЧАС, идиот

-- Ох, да.

Я повозился в ней, пока член не начал гореть огнем, потом вытащил.

-- Спусти мне.

-- Нет!

-- Ну, пожалуйста.

-- Я не хочу.

-- Я тебе делал столько раз, а ты ни разу даже не прикоснулась ко мне.

Она скривилась и выползла из-под одеяла. Умудрившись найти у меня на конце место без единого нервного окончания, она принялась дергать так, что мне стало больно. Я стал двигать ее руку, показывая, что надо делать, и через несколько секунд выпустил ей на живот струю.

Должен подчеркнуть, это было всего лишь семя дружбы. Натуральное массажное масло, если хотите. Никакого секса не было между мной и Лиз. Абсолютно никакого. И лишним доказательством его отсутствия служило то, что она по-прежнему отказывалась целоваться.

Мы сразу заснули, наверно от неловкости. Я думал, ей нужно время. Я надеялся, что она не станет больше делать вид, будто ничего не было. Если повезет, мы проснемся наутро, обменяемся нежными поцелуями и официально назовем друг друга любовниками.

Лиз открыла глаза и в ту же секунду выпрыгнула из кровати. Я спустился за ней вниз, и мы в полной тишине принялись за завтрак. Потом я не выдержал и задал главный вопрос:

-- Лиз? Почему ты меня не поцеловала?

Она внимательно разглядывала кукурузные хлопья и сосредоточенно жевала, очевидно, обдумывая ответ.

-- Неужели непонятно?

-- Знаешь, мне как-то вообще мало что понятно.

-- Я тебя не люблю, -- сказала она.

-- И что?

-- Что значит 'и что'?

-- Я знаю, что ты меня не любишь. Я все понимаю. Но просто, раз уж мы... как тебе сказать... занялись сексом, то можно как-то...

-- Я люблю Джеймса. Это для тебя что-нибудь значит?

-- Ничего. Слушай -- это же бред: ты проделываешь все это со мной, а говоришь о нем. Я не понимаю, почему ты не хочешь признать, что происходит то, что происходит; когда Джеймс вернется, все опять войдет в норму.

-- Ты действительно этого хочешь?

-- Конечно.

-- И ты думаешь, что это всех устроит?

-- Почему нет? Мы всегда сможем остановиться.

-- Как же ты наивен. Ты абсолютно не разбираешься в людях. Ты порешь хуйню.

-- Почему? Что здесь плохого? Ты думаешь, я не смогу уйти?

-- Да.

-- Смогу. Если я на все согласился заранее, то как я могу потом чего-то требовать?

-- Есть еще маленький пунктик -- Джеймс. Ты когда-нибудь слышал о таком чувстве, как ревность? Как-то мне не верится, что он будет на седьмом небе от счастья.

-- Вы отпустили друг друга на свободу, и он наверняка уже перетрахал пол-Азии. Его это устроит.

-- Я в это не верю. И не понимаю, почему мы вообще обсуждаем этот вопрос. Ты настолько наивен, что я не в состоянии ничего тебе объяснить. Ты полный профан в человеческих отношениях. А я не хочу быть куском мяса, которым вы с Джеймсом меняетесь.

-- Это ты нас меняешь. Поменяла Джеймса на меня.

-- Нет.

-- Да.

-- Нет. Если... если ты так думаешь... если ты зацапал меня, то благодари Бога, что я скучаю без Джеймса... и теперь ты так радуешься, ты думаешь, что добился своего -- и если ты думаешь, что занял место Джеймса, то ты абсолютно ничего не понимаешь.

-- Что я не понимаю?

-- Что... что... ничего. Ты ни грамма не смыслишь в человеческих отношениях. Ты что, впервые слышишь о такой вещи, как эмоции? Или ты не понимаешь, что когда что-то происходит на поверхности, это не всегда сумма всего, что... это не всегда самое важное.

-- Я все понял. Наконец-то дошло Я поверхностный человек, потому что секс для меня что-то значит. Я сам во всем виноват. Это я так... наивно предположил, что раз ты трахаешься со мной вместо Джеймса...

-- Я не трахаюсь с тобой вместо Джеймса. Слушай, ты давным-давно ходишь вокруг меня кругами -- ты получил, что хотел. Надеюсь, ты удовлетворен. А теперь мы это прекращаем.

-- Отлично. А я поверхностный человек.

-- Да.

-- Слушай, даже если это прекратится, я все равно буду знать, что ты хочешь. И что это было.

-- Я не хочу.

-- Да, конечно. Я тебя заставлял.

-- Да.

-- ЧТО ТЫ НЕСЕШЬ?

-- Да. Ты меня заставлял.

-- Что за хуйня!

-- Это правда. Не выкручивайся.

-- Я тебя не заставлял. Это произошло само. И что-то я не заметил, чтобы ты сопротивлялась.

-- Если я не сопротивлялась, то почему это не произошло сразу?

-- Может потому, что я не хотел.

-- Да, конечно. Ты с первого дня выпрыгивал из штанов.

-- Тебе не кажется, что ты себе льстишь?

-- Неважно -- это был не секс. Есть разница между поливанием живота и занятием любовью.

-- Это была твоя рука.

-- Моя рука не шевелилась. Ты сам ее двигал. Если ты помнишь.

-- Я помню, а ты, кажется, забыла, что было до того.

-- Ах, да -- ты потыкал в меня своей сосиской аж целых десять секунд. Ах. Какая страсть. Мне никогда не было так хорошо.

-- Если бы ты не выбросила презервативы...

-- Но я их выбросила. Проклятые презервативы, они во всем виноваты.

-- Если бы ты не боялась, что мы рано или поздно займемся любовью, ты бы их не выбросила.

-- Мы не занимались любовью, и никогда не будем ею заниматься. Если ты называешь это занятие любовью, то мне тебя искренне жаль.

-- Ох, не пизди.

-- И надеюсь, я ответила на твой вопрос. Я не целуюсь с тобой только потому, что ты ебаный ишак.

Ничего особенного.

Только через неделю я собрался с духом и позвонил.

-- Привет, -- сказал я. -- это я.

-- Привет.

-- Что делаешь?

-- Ничего особенного.

-- Может, я зайду?

-- Я занята.

-- Но ты же сказала, что ничего особенного не делаешь.

-- Да, но я как раз собираюсь кое-чем заняться.

-- Чем?

-- Это тебя не касается.

-- Ясно.

Повисла неловкая пауза.

-- Может я зайду попозже?

-- Нет, я же сказала, что занята.

-- И мне нельзя спросить -- чем?

-- Слушай, у меня еще куча работы. Как ты думаешь, мне хочется завалить экзамен?

-- А после экзамена? Мы же еще не обо всем договорились.

-- Не будь занудой. Мы знаем, куда едем. Все, что можно, уже решено. Всего не предусмотришь. Начнем договариваться еще о чем-нибудь -- только все угробим.

Если учесть, что слово 'договорились' я использовал как эвфемизм секса, ее ответ был очень плохим знаком.

-- Я сыта по горло договорами. -- Этими словами она забивала кол. -- Мы решили, что будем делать, а остальное выяснится на месте. Не пытайся заглянуть себе в задницу. Или ты собираешься договариваться на всю жизнь?

Я не знал, что сказать. Вот так, думал я про себя. Тебя послали еще до того, как ты попал в Индию.

-- Слушай, мне некогда, -- сказала она.

-- ОК.

-- Пока.

Клик.

-- Пока.

Она повесила трубку, даже не услышав моего 'пока'

До отъезда оставалось три дня. Мы больше не виделись и не разговаривали.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ:

ЧТО ДЕЛАЮТ РЮКЗАЧНИКИ ЦЕЛЫМИ ДНЯМИ?

Книга.

Назавтра мы отправились в Ред-Форт⁽⁵⁾; он оказался огромным и жутко скучным. Мужик у входа продавал мягкие шляпы с полями, взгромоздив их высокой кипой себе на голову -- такая реклама. Одного взгляда на него было достаточно, чтобы почувствовать, как на моей собственной голове можно обжигать кирпичи. Мне срочно понадобилась шляпа.

-- Привет, друг. Ты покупай шляпу?

-- Сколько?

-- Дешево.

-- Сколько?

-- Сколько дашь.

-- Сколько я дам?

-- Твоя цена.

-- Сколько они обычно стоят?

-- Твоя цена, друг. Любая цена -- хорошая цена.

-- Хм... пятьдесят рупий?

Это было меньше двух фунтов, и казалось вполне подходящим, но не успел я закрыть рот, как он нахлобучил мне на голову одну из своих шляп и застыл в ожидании. Кажется я сказал больше, чем нужно, но переигрывать было поздно, поэтому я протянул деньги.

Лиз, словно ничего не слышала, спросила, сколько я заплатил, и рассмеялась мне в лицо. Я сказал, что мне плевать, и подумал, что совсем немного отдал за такую клевую шляпу.

-- В этих шляпах ходят все европейцы, ты что, не видел? С таким же успехом можно таскать на себе плакат 'Турист'...

Я огляделся по сторонам. Из ворот форта выползали вслед за экскурсоводом человек тридцать европейцев среднего возраста. На половине из них красовались мои же шляпы.

-- Где же твоя экскурсия, Дэйв? Иди догоняй своих приятелей.

-- Знаешь что, Лиз -- здесь не показ мод. Мне так удобно и хорошо. Не хочешь быть похожей на туристов, хочешь получить солнечный удар -- твои проблемы.

-- Я непременно куплю себе шляпу. Но только не у первого встречного прохиндея и не там, где толпятся туристы. Я предпочитаю поменьше бросаться в глаза.

-- Классная идея. Наденешь шляпу, и никто тебя не узнает. Что дальше? Будешь мазаться гуталином?

-- Расист.

Я уже сто раз пожалел, что связался с этой дурацкой шляпой, но теперь ничего не поделаешь -- придется все время таскать ее на голове, иначе она решит, что я сдался.

Интересно, сколько платили другие туристы?

Джереми предупредил, что рикша до форта и обратно должен стоить не больше десяти рупий в каждую сторону (примерно тридцать пенсов). Однако на все наши попытки назвать эту цену ответом был дружный смех. Лиз просила водителей сказать, сколько хотят они -- результатом становилось еще большее веселье, и дело оба раза закончилось двадцатиминутным спектаклем. То Лиз, то водитель попеременно и через равные промежутки времени оскорбленно удалялись прочь, при этом всякий раз, когда наступала очередь Лиз, мне приходилось проявлять солидарность и тащиться за ней.

В конце концов, она доторговалась до пятнадцати рупий туда и двадцати обратно, оба раза считая это серьезной моральной победой. Скрючившись на сиденье за спиной у сопящего вонючего мужика, я сообразил, что она ждет благодарности за проделанную работу.

-- Лиз, ты молодец.

-- Спасибо.

-- Ты сберегла нам целых 15 пенсов. Почти по 8 пенсов на каждого.

-- Ты ведешь себя, как избалованный европеец. Не забывай, мы в Индии.

-- И что?

-- Здесь нужно торговаться. Это стиль жизни.

-- Фигня. Сунь им сразу на два пенни больше -- и не надо будет торчать на солнцепеке и визжать как психованная мемсаибиха⁽⁶⁾...

-- Дело не в деньгах, и ты это прекрасно понимаешь.

-- А в чем?

-- Неужели до тебя не доходит, что здесь только идиоты соглашаютя на первую цену. Люди будут смеяться тебе в спину.

-- Ну и что? Кого это колышет?

-- А если европейцы будут переплачивать за все вдвойне, они испортят себе репутацию. Это подает плохой пример. Мы выглядим избалованнее и богаче, чем мы есть на самом деле.

-- Но мы действительно богаты. Рупии -- мусор. Можно заплатить вдвойне, и даже не почувствовать.

-- Не в этом дело. Мы подрываем их экономику.

-- Ага. Я понял. Как с теми нищими. Я думал, ты воспитываешь в себе жесткость и скупердяйство, а ты, оказывается, заботишься о местной экономике.

-- Мне осточертел твой вселенский сарказм, Дэйв. Я не воспитываю в себе ни жесткость, ни скупердяйство. Но я не позволю этим людям держать меня за идиотку.

-- Когда ты готова удавиться за двадцать пенсов, они тебя держат за очень умную.

-- Ох, отъебись.

Мы остановились на перекрестке, и двое детей-нищих принялись стучать в борта тележки, и тянуть внутрь сложенные ладошки. Лиз стала рыться в сумке, очевидно демонстрируя, что она отнюдь не скупердяйка. Мы с детьми с интересом наблюдали, как она колдует над кошельком, в котором красуется пачка банкнот в полдюйма толщиной. Глаза детей благоговейно округлились.

-- У меня нет мелочи. -- сказала Лиз.

Водитель, не двигаясь с места, нажал на газ. Лиз судорожно копалась в банкнотах, пытаясь найти бумажку помельче.

-- Дай им что-нибудь.

-- Я думал...

-- НЕ НАЧИНАЙ ОПЯТЬ, -- злобно вскрикнула она. Ее запал был явно подорван пререканиями с рикшей. И отсутствием шляпы на голове.

Водитель обернулся и прорычал детям что-то на хинди. Те, чувствуя близость денег, не обратили на него внимания.

Пока я рылся в карманах, водитель продолжал орать на детей. Наконец я сунул монету в руку ребенку, но в это время тележка начала двигаться, и меня отбросило назад. Рука ударилась о борт, и монета упала на землю.

Обернувшись, я смотрел, как дети стоят на коленях посреди улицы, а машины, гудя и грохоча, проезжают в нескольких сантиметрах от их голов. С уже приличного расстояния я видел, как к поискам присоединился еще один нищий, и как началась драка, когда мальчик подобрал, наконец, с земли монету.

Когда мы вернулись в отель, Джереми сидел на веранде и читал книгу.

-- Ну как? -- спросил он.

-- Нормально, -- ответил я.

-- Сколько вы заплатили за рикшу? -- спросил он.

Лиз встряла до того, как я успел открыть рот.

-- Пятнадцать.

-- И двадцать обратно, -- сказал я.

-- Неплохо, -- сказал Джереми, -- немного тренировки, и все будет в порядке.

-- Что ты читаешь? -- спросила Лиз.

-- Гиту, -- сказал он, показывая нам обложку 'Бхагавад-Гиты'⁽⁷⁾.

-- О! -- сказала Лиз.

-- Хорошая книжка? -- спросил я.

Он покровительственно на меня посмотрел.

-- 'Хорошая книжка'? Эй, дружок, это Гита. Ты о Библии тоже спрашиваешь хорошая она или плохая? -- Он пальцами нарисовал в воздухе кавычки.

-- Не знаю. Я ее ни разу не читал. Говорят, там интересные приколы.

Он повернулся к Лиз, демонстративно адресуя свои комментарии ей, а не мне.

-- Это Книга. Она объясняет все, что нужно знать об Индии. Как вы вообще сюда попали, если не читали Гиту?.

-- А я думал, что Книга -- это 'Одинокая планета'. Неужели 'Бхагавад-Гита' лучше. Там что, цены точнее?

Они меня проигнорировали.

-- Дашь, когда дочитаешь? -- спросила Лиз.

Он усмехнулся.

-- 'Бхагавад-Гиту' невозможно дочитать. Я перечитывал ее уже столько раз, что сбился со счета. На. -- Он закрыл книгу и бросил ей. Лиз никогда не была хорошим вратарем, но умудрилась поймать книжку и посмотрела на дарителя несколько смущенно. Тот благодушно улыбнулся. -- От меня, -- сказал он. -- Пусть это будет тебе первый подарок. В Индии. -- Он положил руки за голову, откинулся на спинку и уставился в потолок. -- Можешь, если тебя это смущает, подарить мне какую-нибудь из своих книжек.

В результате в обмен на свою жеваную шестидесятистраничную 'Бхагавад-Гиту' он получил новеньких, ни разу не читанных 'Оскара и Люсинду'⁽⁸⁾.

-- Теперь мы знаем, что делать, -- сказала Лиз.

-- Что? -- переспросил Джереми.

-- Мы решили изменить план. Здесь внизу слишком жарко, и скоро начнется муссон, так что мы поедем в горы. Мы подумали, что самое лучшее остановиться в Симле.

-- В Симле?

-- Как тебе эта идея?

-- Лиз, ты должна делать то, что подсказывает чувство. Я не могу говорить, что хорошо, а что плохо.

-- Я не понимаю. Что плохого в Симле?

-- Иди туда, куда ведет тебя чувство, Лиз. Для этого ты здесь. Здесь нет плохого и хорошего.

-- Я не это имела в виду. Я просто...

-- Просто иди. Ищи успокоения.

-- А ты не хочешь ... пойти с нами?

НЕТ! Нет -- только не это! Только не Джереми. Я этого не вынесу.

-- Я бы с радостью, -- сказал он.

Нееееет.

-- Но я не могу.

-- Почему? -- спросила Лиз, -- Я думала, ты можешь идти туда, куда ведет тебя чувство.

-- Если бы. Но я не могу. Я застрял здесь, и жду, когда придут деньги.

-- Ждешь, когда придут деньги? -- переспросил я.

-- Ага. Мои все кончились.

-- Откуда же они должны придти? -- спросил я.

-- Из дома.

-- Как? От кого?

-- От родителей.

Я не мог удержаться от смеха. Вот это жизнь, думал я. Как только сыночек оказался на мели, мамочка с папочкой тут же шлют денежки.

-- Я не понимаю, -- сказал он, -- что тут смешного.

-- Ничего.

-- Над чем же ты смеешься?

-- Ни над чем. Разве я смеюсь? Разве это смех?

-- Ты смеешься. И я хочу знать, над чем ты смеешься.

-- Просто так... знаешь...

-- Нет, не знаю.

-- Просто -- ну это же смешно, когда родители шлют деньги.

-- Почему?

-- Просто смешно. -- Я улыбался как можно язвительнее. Теперь он был в моей шкуре. -- Я просто думал, что ты немного старше.

Он встал, уронив на пол 'Оскара и Люсинду'.

-- Что ты хочешь этим сказать?

-- Ничего.

Ситуация напрягалась; мы молчали и не сводили друг с друга глаз.

-- Прости. -- сказал я. -- Я не должен был смеяться. Я хочу сказать -- я сам заработал деньги на путешествие, но это не дает мне права относиться к тебе свысока. Хотя, тут нет ничего удивительного. Я просто не должен был смеяться. Как только ты открыл рот, я должен был сразу понять, что ты маменькин сынок. Прости. Я не должен был смеяться.

Вот теперь он озверел окончательно.

-- Я не маменькин сынок.

-- Нет? Прости. Неудачное слово.

-- И я сам заработал деньги на путешествие. Так уж вышло, что родители выслали мне еще.

-- Да. Точно. Я не прав.

-- И я не маменькин сынок.

-- Прости. Больное место.

Он дрожал от ярости.

-- Такие как ты... такие... у тебя... у тебя просто... навязчивая классовая идея... которая... которые по-настоящему... это такое ребячество, это так по-английски. Ебаный ты англичанин, меня от тебя тошнит. Ты, узколобый идиот, что ты обо мне знаешь? Вали отсюда, ничтожество.

-- Ты прав. Давай узнаем друг друга получше. Например -- в какую школу ты ходил?

-- А ты что, не из частной школы?

-- Может и из частной, но я не маменькин сынок.

-- Я НЕ... еб твою мать... -- Если бы он не был таким слизняком, он бы меня ударил. Я почти видел, как эта мысль проскочила у него в голове. Но он только похватал ртом воздух, поднял книгу и поплелся к дверям. В дверях он обернулся и проорал: -- Чтоб ты... Чтоб ты... получил малярию.

Садисткая центрифуга.

Лиз показала Джереми автобусные билеты до Симлы. Он очень любезно заметил, что наши 52-е и 53-е места находятся сзади, и что известное всем цивилизованным людям правило гласит: если не хочешь сломать позвоночник в дорожной болтанке, нужно садиться как можно ближе к водительской кабине. Еще он не приминул указать на отметку 'ТВ-люкс', которая означает, что в автобусе есть телевизоры, и что нас будут глушить песнями на хинди в течение всего путешествия, которое, как он любезно добавил, продлится четырнадцать часов.

-- Сколько вы простояли в очереди?

Мы с Лиз одновременно сердито на него посмотрели.

-- Два часа, -- сказала Лиз.

-- Нужно было послать за билетами мальчика из отеля, -- сказал Джереми.

-- А так можно? -- спросила Лиз.

-- Конечно -- стоит несколько рупий, зато не тратишь целый день. Ох, сколько вам еще учиться.

Больше, чем когда-либо, мне захотелось уронить Джереми на ногу что-нибудь тяжелое.

Оказалось, что фраза о сломанных позвоночниках была не просто болтовней. Задние колеса автобуса больше походили на шасси, и на каждой из многочисленных дорожных колдобин все пятнадцать задних рядов подбрасывало в воздух мощным крученым ударом. В результате наша поездка прошла в некой садистской центрифуге, когда половину времени болтаешься в воздухе, а вторую половину лупишься жопой о сиденье.

Впервые я провел среди местных жителей так много времени и понял, что разговоры о том, будто индийцы подчиняются фатуму, -- не пустые слова. Мужик напротив нас вообще не замечал, какой зверский автобус ему достался. Один только раз, когда, налетавшись под потолком, мы получили тройной поджопник, хотя и одного бы с лихвой хватило, чтобы сбросить нас на пол, он улыбнулся, словно говоря 'смешно, правда?', а все остальное время равнодушно пялился в окно, как будто был кастрированным паралитиком.

У задних сидений было только одно преимущество -- песни на хинди игрались впереди. За всю дорогу один и тот же фильм прокрутили четыре раза, и хотя я видел происходящее на экране, только когда взлетал в воздух, к концу путешествия имел вполне цельное о нем представление.

Если я ничего не перепутал, в фильме был парень, который мечтал жениться на красивой девушке, а его родители хотели, чтобы он, наоборот, женился на уродине. И вот он уже почти женится на уродине, когда вдруг узнает, что красивую девушку похитил урод, который до этого ходил в черной коже и злобно пялился в камеру. Герой вскакивает на коня, отправляется на поиски похищенной красивой девушки и посреди пустыни дерется с уродом. Он уже почти спасает красивую девушку, когда узнает, что уродина в одной шайке с уродом, и что она привязала его отца посреди песков к стулу и в данный момент поливает бензином. Уродина достает из кармана спички, и все делают перерыв, чтобы спеть песню. Сразу после песни пятьдесят хмырей в черном выпрыгивают из-за кустов, которых и в помине не было до того, как они стали оттуда выпрыгивать, и принимаются палить в героя, который прячется за деревянным ящиком. Видя такое дело, герой вылезает, размахивая белым платком, но когда урод в черном уже празднует победу (и поет песню), герой сбивает его с ног, отбирает пистолет и убивает пятьдесят хмырей, которые выскочили из-за кустов, которых раньше не было.

Отец, на котором уже высох бензин, отматывается от стула и очень смешно дерется со второстепенным толстяком. Когда он побеждает в драке посредством надевания корзины на голову толстяка, красивая девушка обращает внимание героя на то, что уродина удирает через пустыню. Потом герой, отец и красивая девушка поют песню, во время которой отец разрешает им пожениться и даже благословляет. Между тем, уродина на горизонте ломает руки и говорит какие-то слова, наверно, клянется отомстить. Несколько секунд спустя она, умирая от жажды, плетется к одинокой хижине на вершине бархана. Дверь открывает мужик и сразу начинает ее соблазнять (поет). Она сперва не поддается, но потом замечает в углу комнаты что-то похожее на мини-лабораторию, а в ней -- наверное -- недостроенную атомную бомбу. Вдвоем они придумывают план.

Дальше интрига становится слишком сложной для пересказа. Насколько я понял, дело кончилось тем, что красивые женились друг на друге, уроды взорвались, а у всех толстяков на голове оказались корзины.

Я бы назвал это качественным представлением.

По дороге было много остановок, все выходили из автобуса и пили чай, который был слаще кока-колы и лишь чуть-чуть менее молочным, чем молоко. Сначала он застревал у меня в горле, но к концу путешествия я стал склоняться к тому, что его можно пить. Главное -- не держать его за чай. Если последовательно внушать себе, что это просто тепловатое питье, вкус становится вполне ничего. А сахар помогает пережить несколько часов непрерывных поджопников.

Кроме нас в автобусе ехал еще один белый, и несмотря на то, что он сидел впереди на хорошем месте, вид у него был очень несчастный. На каждой остановке он первым выскакивал из автобуса и мгновенно скрывался из виду, судорожно прижимая к груди рулон туалетной бумаги.

Один раз Лиз завела с ним разговор, но я заметил у него на рубашке следы блевотины и решил держаться подальше. Выяснилось, что он бельгиец, и что у него в кале кровь, так что больше мы к нему не подходили.

Оказывается, в стоимость билетов входил ланч; мы поняли это, когда нам на колени поставили по картонному подносу с несколькими комками карри странного вида. Я не рискнул их есть, пока Лиз не попробовала каждый комок, но все равно, доверие внушал только желтый, явно сделанный из чечевицы. С краю лежала гладкая горка намазанная сверху белой пастой. Заметив мое недоумение, мужик слева сказал:

-- Кррд

-- Что?

-- Кррд.

-- Я не понимаю.

-- Кррд, -- он набрал полную ложку, -- Очень хорошо.

-- Лиз, что такое кррд?

-- Вот это белое.

-- Я понимаю, но что это такое?

-- Откуда я знаю.

-- Ты будешь это есть?

-- Почему бы и нет?

Она принялась за белую горку.

-- Вкусно. Похоже на йогурт.

-- Черт, я его терпеть не могу.

-- Держи, пожалуйста, свои замечания при себе.

Лиз доела гладкую горку, охая, как это вкусно, а я при этом думал, что она рехнулась. Кроме всего прочего, йогурт делают из молока. Невероятно: приложить столько усилий, так старательно избегать любой пищи, в которой могут завестить бактерии, и после этого невозмутимо пихать себе в рот прокисшее молоко. Ни за что.

Остаток дороги занял в два раз больше времени, чем я предполагал, и если бы какие-то люди не возникали бы из ниоткуда и не продавали бы прямо через автобусные окна бананы и орехи, я бы, пожалуй, умер с голоду.

Несколько стартегических извинений.

К концу пути я обожрался бананов до поноса -- и это несмотря на то, что за всю дорогу съел только два карри.

Лиз очень развеселил мой больной, несмотря на все предосторожности, живот, и я с тоской подумал о том, что наши флюиды продолжают портиться. Один раз я рискнул провентилировать атмосферу и сообщил, что совсем не обрадовался, когда она позвала Джереми ехать с нами, но из этого ничего не вышло. Она лишь набычилась и завела канитель о том, что автобус не наша собственность, и что Симла не наша собственность, и что куда веселее путешествовать в компании. Меня она за компанию, следовательно, не держала, что тоже было плохим знаком.

Симла оказалась красивым городом, и мы потратили несколько дней, разглядывая перечисленные в Книге достопримечательности. Но даже несмотря на то, что нищих здесь было не в пример меньше, чем в Дели, и что ссорились мы с Лиз гораздо реже, я по-прежнему не мог отделаться от чувства, что до усрачки боюсь всех и всего. Меня вгоняли в дрожь даже продавцы всякой дряни, орущие на каждом углу. Достаточно было посмотреть им в глаза и прочесть там -- тебе хорошо, а мне плохо, ты богатый, а я бедный, -- чтобы почувствовать себя раздавленным и виноватым.

Хуже всего были дети: они постоянно крутились вокруг и то спрашивали, как нас зовут, то просили подарить ручку, иногда клянчили деньги. Они появлялись, когда их меньше всего ждешь, вцеплялись в рукава, кричали что-то, тянули свои немытые ладошки в надежде, что ты хотя бы пожмешь им руку. Дети были такими грязными, что к ним страшно было прикоснуться, но они никогда не отставали, пока их хотя бы не погладишь по голове.

А Лиз, похоже, нравилось, когда маленькие уличные оборванцы брали ее в кольцо, она частенько останавливалась, приседала на корточки, говорила или играла с ними -- я в эти минуты предпочитал отступить на безопасное расстояние. Неужели она не понимала, что может подхватить серьезную заразу? А может, ей просто нравилось играть в мать Терезу.

В мое личное пространство настолько часто вторгались дети, уличные торговцы и просто прохожие, что я решил вообще с ним расстаться, чтобы окончательно не съехать с катушек. Последнее становилось чем дальше, тем правдоподобнее: каждое утро я с ужасом думал, что мою постель от внешнего мира отделяет всего лишь завтрак.

Я стал ловить себя на том, что пристально разглядываю других туристов, пытаясь понять действительно все это их так радует или они придуриваются. У некоторых на мордах было написано, как им осточертело все это говно, но иногда попадались вполне жизнерадостные компании, и тогда я старался рассмотреть их повнимательнее и даже подслушать разговоры в надежде понять, как эта жуть может кому-то доставлять удовольствие.

Я так и не понял, что людям может нравиться в Индии. Как такое может быть? Или это я такой слабонервн6ый и чувствительный? Может, я был прав, когда думал, что у меня не хватит духу на третий мир. Может, надо было честно себе в этом признаться и спокойно тратить деньги в Бенидорме⁽⁹⁾? Я решил написать пару открыток -- вдруг они приведут меня в чувство.

Дорогие мама и папа,

Мы долетели благополучно и сейчас находимся в горах. Как вы видите на открытке, Симла очень красивое место, в ней есть интересные дома, похожие на английские и даже церковь. Здесь везде невероятная нищета, но я думаю, что привыкну. Я сейчас в ХСМЛ⁽¹⁰⁾, и тут есть бильярдный стол с мемориальной доской в честь майора Томпсона, который в 1902 году в возрасте 109 лет откинул здесь копыта. Надеюсь, у вас все в порядке.

Целую,

Дэйв.

Дорогой дедушка!

Привет из Индии! Здесь очень жарко, но я замечательно провожу время. Я здесь еще совсем недолго, но уже могу сказать, что Индия -- замечательная страна. Дороги, правда, плохие. Надеюсь, у тебя все в порядке.

Целую,

Дэйв.

Похоже, Лиз чувствовала себя такой же потерянной, как и я, но мы не говорили на эту тему и крепились, разглядывая достопримечательности Симлы. Через несколько дней, пересмотрев все, что можно, мы решили, что вполне восстановили силы после того автобусного перегона, и пора решаться на следующий -- на этот раз мы отправлялись еще выше в горы в маленький городок под названием Манали. Все вокруг говорили, что в Манали надо попасть обязательно, что это настоящее Гоа, только в горах. И что там можно отдохнуть, и достаточно воздуха, чтобы дышать полной грудью. До сих пор нам его явно не хватало.

Горы по дороге в Манали произвели впечатление, но сам городок показался невзрачным. Однако Джереми еще в Дели рекомендовал нам спокойный загородный отель под названием 'Радуга', туда мы и отправились пешком, с трудом ориентируясь по совершенно нечитаемой карте из Книги.

Всю дорогу нас рвали на части зазывалы других гостиниц, тащили к себе, не желали показывать дорогу, твердили, что отель 'Радуга' дорогой и грязный, и умоляли, чтобы мы хотя бы одним глазком взглянули на их отель. Они прилипали так прочно, что через пять минут я их тихо ненавидел, но это чувство мешалось с виной за их несчастный оборванный вид, с сознанием того, что их отели наверняка ничем не хуже 'Радуги', и что не так уж трудно остановиться на пять минут и посмотреть. С другой стороны, если уступать всем подряд, то очень скоро поедешь крышей. Нужно твердо стоять на своем и делать то, что решил. В этой стране тебя наебут, не сходя с места, как только увидят хотя бы намек на слабину или жалость.

До отеля мы доползли вконец раздавленными и замороченными. Зато успели посмотреть город, то есть выполнили досрочно священный долг каждого туриста и теперь могли всерьез заняться расслабухой. По общему мнению, 'Радуга' было лучшим в Манали местом для покура, и едва получив комнату, мы с облегчением расположились на веранде. Через секунду между нашими ладонями уже гулял косяк.

Я втягивал дым поглубже в легкие, надолго задерживал его и выпускал через ноздри только в самый последний момент. После нескольких затяжек я почувствовал, как тает напряжение.

Теперь мне здесь даже нравилось. Тихое место, окруженное полями, с видом на горы и травой для покура. Наконец-то хоть что-то имело смысл. Наконец-то мы нашли место, где можно отдохнуть душой и сосредоточиться на своем внутреннем мире. Передавая друг дружке косяк, мы улыбались -- впервые с тех пор, как вышли из самолета.

Мне было неудобно курить на халяву, и я спросил у сидящего неподалеку парня, где можно купить еще травы.

-- Ага, -- радостно улыбнулся парень, -- это точно. -- Он умудренно кивнул. Через несколько секунд до него дошло, что вопрос требовал более подробного ответа, и он опять кивнул, но уже в сторону дежурного. -- Самый главный человек -- это Ронни, -- сказал он, покровительственно похлопал меня по плечу и свалился со стула.

У дежурного я спросил, не пробегал ли тут Ронни. Дежурный достал из-под стола сумку для ланча, на которой размытой желтой краской было написано 'Ронни' и нарисована счастливая физиономия.

Он открыл сумку и протянул мне набитую травой коробку от фотопленки.

-- Сто пятьдесят рупий, -- сказал он.

Фантастика! Пакет настоящей травы, который стоит в Англии пятьдесят фунтов, достался мне меньше чем за пятерку. Вопреки всем ожиданиям Индия оказалась самой цивилизованной страной в мире.

Я поднялся в номер и достал из рюкзака рислу⁽¹¹⁾. (Книга извещала, что рислу в Индии достать невозможно, так что мы купили перед отъездом целую упаковку.) По дороге на веранду я свернул косяк.

Теперь мы с Лиз улыбались друг другу по-настоящему. И еще впервые за все время в Индии я вспомнил, что у меня есть член. Либидо просыпалось, и я решил заняться стратегическим извинениям.

-- Лиз -- прости меня.

-- За что?

-- Ну... за все.

Она улыбалась.

-- Я вел себя -- ну -- как мудак. Я был в раздрае от всего этого.

-- Это нормально.

-- Теперь мы здесь, и я думаю, все уляжется.

-- Я надеюсь.

-- Давай постараемся.

-- ОК.

-- Вместе постараемся, -- сказал я с нажимом. Честно говоря, изголялся я только для того, чтобы получить извинения от нее. На самом деле, по-мудацки вела себя она, а не я.

-- Хорошо. Мы вместе постараемся быть друг к другу внимательнее.

Эту сентецию вряд ли можно было квалифицировать, как извинение, зато она сопровождалась вполне искренней улыбкой, и я, после короткой консультации с приподнявшимся хуем, решил подписать мирный договор.

Я протянул руку и тоже широко улыбнулся.

-- Забыли? -- сказал я.

-- Забыли.

Она взяла меня за руку.

-- Мы связаны друг с другом, так что вполне можем сделать некоторое усилие, -- сказал я, легонько сжимая ее пальцы.

-- Думаю, можем, -- она ответила таким же пожатием.

Косяк еще несколько раз погулял между нами, и все это время мы не расцепляли рук. Вены в моем измученном засухой паху с боевым кличем наполнялись свежей кровью.

Пока она втягивала в себя последнюю порцию дыма, я, наклонившись вперед, гладил ее руку. Так мы и сидели -- в мирном молчании разглядывая прекрасный вид, открывавшийся отсюда на Гималаи: буйную зелень долин, в изгибах который прятались рисовые поля, и вздымающиеся на ними громадные снежные пики. Я никогда раньше не видел ничего подобного.

Да -- наконец-то -- Индия была прекрасна. Я чувствовал, как тугой узел, намертво закрученный у меня в животе, начинает потихоньку ослабевать. Пол и Джеймс были правы. Путешествия -- это прекрасно. И трава здесь действительно дешевая.

-- Хочешь еще? -- я первый нарушил молчание.

-- Давай.

Она посмотрела на меня и очень медленно опустила веки.

-- Может лучше в комнате?

-- Хорошо.

По-прежнему не расцепляя рук, мы побрели в отель.

Она опустилась на кровать, а я запер дверь и задвинул шторы. Потом опустился на койку напротив, и мы долго смотрели друг на друга, сложив губы в блуждающие улыбки.

-- Так и будем сидеть целый день? -- спросил я. -- А то я знаю, чем заняться.

Она недоуменно вздернула брови, но я вместо ответа достал несколько листков рислы. Пока я облизывал и склеивал их вместе, Лиз сидела, откинувшись на спинку кровати. Затем я опустился рядом с ней, вложил готовый косяк ей в руку и достал зажигалку.

-- Не соблаговолит ли мадам начать первой?

Она усмехнулась и очень медленно поднесла косяк со рту. Я зажег огонь и дал ей затянуться, млея от того, как сужаются ее глаза. В полной тишине, нарушаемой только потрескиванием сгоравшей травы, мы передавали косяк друг другу. Мир вокруг постепенно растворялся, и оставалось только ее лицо, ее руки и дымок, вьющийся вокруг ее губ.

Когда окурок начал жечь мне пальцы, я погасил его о пол, обнял Лиз за шею и поцеловал в губы. Я чувствовал вкус каждой складки ее рта и каждого бугорка на языке. Контраст между твердыми зубами и мягким ртом казался мне космическим чудом. Поцелуй заполнял вселенную.

Потом она принялась стаскивать с меня одежду, а я с нее, и до нас дошло, что мы еще никогда не заходили так далеко, и мы скатились с кровати, мгновенно разделись и запрыгнули обратно.

Сквозь туман вожделения я заметил, что трусики все еще на ней.

Пока мы покрывали друг друга новыми поцелуями, я попытался исправить положение и незаметно стянуть их с ее попки. В результате то, что было раньше 'Мммм' вдруг превратилось в 'Нннн'. Пришлось торопиться, чтобы успеть до того, как появится 'Не'. В конце концов мои усилия увенчались мерзким звуком рвущейся материи, который мигом разрушил все чары.

-- Нет, -- сказала она. -- Никакого секса.

-- Но почему?

Вместо ответа она стала целовать меня с еще большей страстью.

-- Никакого секса, -- повторила она, вытирая слюну с подбородка.

-- Почему? -- спросил я, когда нам опять понадобилось перевести дыхание.

Вместо ответа она перевернула меня на спину и исчезла под простыней.

-- Я люблю Джеймса, -- сказала Лиз, и я ничего не мог на это возразить, потому что губы ее уже сомкнулись вокруг головки моего члена.

До конца недели мы почти не вылезали из 'Радуги', целыми днями курили, ели, болтали, изредка выползали на улицу и занимались почти-сексом.

Впервые мне нравилось в Индии. Наши флюиды постепенно выздоравливали, и здесь, в маленьком тихом уголке, где мы с Лиз так мирно и спокойно проводили дни, тяготы путешествия уже не казались такими неодолимыми и выматывающими.

Я также без сожаления пересмотрел свое отношение к индийскому йогурту, потому что попробовал 'бэнг-лэсси' -- напиток, приготовленный из молока, йогурта и смалки. Его можно было заказать прямо в отеле, что было особенно в тему, когда становилось лень сворачивать очередной косяк. Было не очень вкусно на самом деле, но я всей душой полюбил 'бэнг-лэсси', потому что когда надоедает курить траву, самое лучшее -- это ее выпить.

В отеле жило много народу, со всеми можно было покурить, и это место стало нам казаться по-настоящему милым. Мы перезнакомились со всеми, и почти все вечера проводили за полукоматозной игрой в карты, когда главное было не карты, а косяк по кругу и разговоры о путешествиях. Я интересовался картами и травой, а Лиз с унылым энтузиазмом погружалась в философию.

Поразительно, но им не надоедало бесконечно трындеть об ах-Индии. Я не понимал, как тут можно теоретизировать, и кому вообще первому пришла в голову идея объяснять какую угодно страну, но у каждого из них была в запасе своя теория. Лиз, как и следовало ожидать, с жадностью на эти теории набросилась, и мое циничное ко всей этой херне отношение опять стало действовать ей на нервы.

Мужик по имени Иона путешествовал семнадцать лет без перерыва. Он утверждал, что уже десять лет не носит башмаков, и каждый раз заводил одну и ту же песню -- как противно человеческой природе терять контакт с землей. Еще он говорил, что не дает нищим деньги, зато всегда их крепко обнимает.

По нескольку часов подряд он развлекал народ историями о нищете, болезнях, наркомании и болячках на ногах. Рассказы эти были приманками, он заводил их только для того, чтобы собрать вокруг себя слушателей. И лишь тогда, когда размер аудитории казался ему удовлетворительным, он приступал к главной теме своих лекций -- к Универсальной Теории Индии.

-- Индия, -- объявляет Иона, -- это прекраснейшая и отвратительнейшая страна в мире, а индусы -- самые добрые и самые жестокие люди на планете.

И хотя Иона только начал развивать тему, его перебивает Билл, американский хиппи, неизменно одетый в военный камуфляж.

-- Индия, -- говорит он, -- прекрасная страна, но посмотрите в лицо фактам, друзья, -- эти люди ее губят. Они помешались на деньгах. Им постоянно что-то надо. Они способны думать только о том, где что продать или купить.

-- Ты скребешь по поверхности, парень, -- говорит Инг, скандинав и, судя по телосложению, -- жертва недорода, при том, что он постоянно что-то жует. (Лиз сказала, что у него, наверное, глисты.) -- Коммерция -- это современность, тонкая целлофановая пленка, постеленная на богатейший ковер индийской истории. Я хочу сказать, что эту страну завоевывали не раз и не два за все века ее трагической истории, но ее уникальная культура непременно побеждала. Капитализм -- современный завоеватель, и когда он отступит так же позорно, как все его предшественники, народ этой страны вновь обретет ту духовность, которая никогда его не покидала.

-- Здесь все дешево, -- говорит Брайан из Ноттингема⁽¹²⁾. -- Много чего дешевого.

-- Но... прости, забыл, как тебя зовут? -- запинается Билл.

-- Инг.

-- Инг?

-- Инг.

-- Нет, Инг, капитализм не исчезнет, как другие завоеватели. На этот раз Индия проиграла. Ее характер растворяется. Самый последний дурак не рискнет сегодня утверждать, что современная Индия -- духовная страна.

-- В Англии, -- говорит Брайан, -- один банан стоит двадцать пенсов, а здесь можно купить связку из десяти или пятнадцати бананов всего за тридцать пи. Большая экономия.

-- Не будем забывать, -- говорит Бёрл (дружок Билла), -- что Индия так и не оправилась от британской колонизации. Должны смениться два, может, даже три поколения, прежде чем индусы начнут сами за себя отвечать. Но, боюсь, будет поздно.

-- Я люблю ее такой, -- говорит Иона, -- но я ненавижу ее такой. -- Он мудро кивает головой.

-- А я, -- говорит Инг. -- ненавижу ее такой. Но я люблю ее такой. -- Он кивает еще более мудро, чем Иона, который немного обижается и старается наполнить свой кивок еще большей мудростью. У него ничего не выходит, потому что слишком заметна обида, и тогда он отказывается от борьбы кивков и принимается скручивать новый косяк.

Пользуясь моментом, свою теорию грузит Ксавье.

-- Индия мало денег большой страна страдает и разрушится своим весом. Мало берега, очень много своего людей. Это смертельное оружие для недобровольного самоубийства.

Все внимательно на него смотрят.

-- J'aime l'Inde. Mais je la deteste⁽¹³⁾, -- говорит он с пафосом.

Все мудро кивают, чтобы показать, что понимают по-французски.

-- Правда интересно? -- шепчет мне в ухо Лиз, и лицо ее горит от возбуждения.

-- Хуйня, если ты хочешь знать мое мнение.

-- Как ты можешь так говорить?

-- Очень просто. Потому что это хуйня.

-- Но ... Эти люди объездили весь мир, и теперь делятся своим опытом. Неужели ты не понимаешь, как нам повезло?

-- Нам повезло, что мы не похожи на них -- надеюсь.

Она поворачивает мою голову и долгим взглядом смотрит мне в глаза.

-- Пожалуйста, Дэйв. Для меня -- только для меня -- если тебе не трудно, оставь пожалуйста свой европейский цинизм. Пожалуйста. Для нас это возможность расширить горизонт. Мы не имеем права ее упускать.

Я тоже смотрю на нее. В ее взгляде такая отчаянная искренность, какая бывает в глазах людей, которым срочно требуется транквилизатор. Не зная, как выкрутиться, я решаю, что проще солгать.

-- ОК. Прости. Я постараюсь.

-- Обещаешь?

-- Я постараюсь перестать быть европейцем.

К счастью, она не замечает сарказма.

Настоящая Индия.

Спустя неделю манальской жизни произошла катастрофа. Появился Джереми.

-- Так и знал, что вы здесь, -- объявил он с противоположного конца аллеи.

-- Ж-ж-ж! -- завопила Лиз, вскочила со стула и помчалась целоваться.

-- Здорово, Дэйв, -- провозгласил он, наверно забыв, что мы успели возненавидеть друг друга до самых печенок.

-- Ммм.

-- Значит, ты уже отведал местного яду?

-- Нет, я курю траву.

-- Ж! Как ты был прав насчет этого отеля. Здесь просто замечательно! -- верещала Лиз.

-- Отель и есть Манали, все очень просто, -- ответствовал он. -- Ну и где же наша травка?

Даже не спросясь, Лиз забрала у меня косяк и протянула Джереми. Он зажал его между пальцев у самых костяшек, скрутил руку в кулак и втянул дым, припав губами к основанию большого пальца.

Следующим номером в программе шло обучение этому трюку Лиз.

-- Обрати внимание, многие местные курят именно так, -- говорил он при этом.

Через два дня Джереми затеял экскурсию. Он оповестил население отеля, что на полпути к горам есть пещера, в которой живут садху⁽¹⁴⁾, и что все, кто желает на них посмотреть, должны собраться утром на веранде.

Идея мне не понравилась только потому, что она исходила от Джереми. Однако, я так давно сидел на одном месте, что перспектива долгого пешего похода показалась очень даже привлекательной. И потом, если я хотел удержать расположение Лиз, нужно было время от времени проявлять интерес к чему-нибудь восточному. Пещера и пещера, если вы хотите знать мое мнение, но поскольку эта святая дыра, по мнению Лиз, способствовала расширению горизонта, то отчего бы и не заработать несколько лишних очков. Я решил идти.

К десяти часам вся толпа была в сборе: Бёрл, Билл, Инг, Иона и еще один парень, Рэндж, коренной индус, между прочим.

Не успели мы выйти из отеля, я увидел как Лиз (которая шла во главе колонны рядом с Джереми) трогательно обнимает нищего. Бедняге явно не понравилось такое обращение, и я, чтобы скомпенсировать, дал ему несколько рупий. Я не видел лица Лиз, но свободно читал по изменившейся походке, как вдохновило ее это объятие. Она словно говорила каждым своим движением: 'Смотрите на меня -- я теперь такая просветленная -- до боли и до усрачки'.

Через милю выяснилось, что Иона знает короткую дорогу. Надутый от важности Джереми сник, что сразу привело меня в отличное настроение, и теперь Лиз плелась в хвосте группы, пытаясь его утешить. А я всю дорогу проболтал с Рэнджем.

Рэндж, как выяснилось, был из Патнея⁽¹⁵⁾. Вместо обычного барахла, в котором ходили туристы (и которое даже я, в конце концов, себе накупил) на нем были ливайсы и тонкая свежевыстираная футболка, плотно обтягивающая накаченные мускулы. И еще волосы у него были причесаны как-то по-особому -- до Манали я такого никогда не видел.

Он сказал, что предки тащат его обратно в семью, но что семья ему остопиздела, и он удрал от них куда подальше. Еще он сказал, что его родители по-настоящему богаты, куча агентов ищет его по всей Индии, и чтобы я никому не проболтался, что знаю, где он.

-- Жуть, -- сказал я.

-- Все равно найдут. Куда бы я ни свалил, найдут и припрут обратно.

-- У тебя точно не паранойя? Такая большая страна.

-- Ты не понимаешь. У родни везде руки. Стоит мне где-нибудь назваться, все сразу поймут, из какой я семьи, и через час за мной придут. Богом клянусь. И тогда я буду по уши в говне.

-- Почему?

-- Ну, ебена мать. Потому что я удрал.

-- Скажи им, что ты просто хотел погулять с рюкзаком.

-- Погулять с рюкзаком? Ты думаешь, они дадут мне погулять с рюкзаком? Болтаться, как последний ханыга в грязных штанах, спать с тараканьих ночлежках с вонючими хиппи? Они скорее сдохнут. Да еще один! Господи! Они решат, что я свихнулся.

-- Все гуляют, и ничего.

-- Ага, куча моих друзей. Но только не я. Мне нельзя.

-- Но почему?

-- Потому что я индус. Это занятие не для приличного индуса.

-- Туристы -- очень приличные люди.

-- Пфф! Туристы -- это мусор.

-- Но мы же богатые. Мы же европейцы.

-- Ну и что?

-- Мы платим.

-- И?

-- И то, что люди нас, кажется, уважают.

-- Именно. Вам кажется, что они вас уважают. На самом деле -- ни хуя. Они считают вас грязными жлобами, и клеются к вам, потому что хотят денег. Заруби на носу. Ни один индус в этой стране никогда не станет твоим другом. Что бы кто тебе ни говорил, все будет враньем -- им нужны твои деньги, и все.

-- Зачем ты так? Это расизм.

-- Конечно расизм. Я ненавижу индусов, чувак. Они варвары и мудаки. Все, что им надо, это деньги, деньги, деньги. Я целый ебаный месяц слушал, как десять тысяч моих родственников день изо дня пиздят о стерео, машинах, виски и ценах на землю. Ты бы знал, чувак, как это меня заебало. Поэтому я от них удрал. Мне насрать на это говно. Мне насрать на ебаный папашин бизнес, и пошли они все на хуй, даже если все их барахло развалится на куски. Все это херня. Материальная херня.

-- А я думал, Индия -- духовная страна, и все такое.

-- Поэтому я тут и шляюсь. Я ищу настоящую Индию. Мою духовную родину.

-- Вроде Манали?

-- Точно.

-- Особенно отель 'Радуга'.

-- Точно. Оно и есть, чувак. Святые пещеры и весь этот хлам. Оно и есть.

-- Ты прав, -- сказал я. -- Впечатляет.

Некоторое время мы шли молча, любуясь окрестностями.

-- Смешно, -- сказал я.

-- Что?

-- Ты говоришь, Манали -- это хорошо.

-- Ага.

-- То есть, ты проходишь через все эти стрессы и вымогательства, а потом, попадаешь сюда -- и сразу понимаешь, что нашел настоящую Индию, и все такое.

-- Ага.

-- Очень странно, потому что за все время, пока я здесь, ты первый индус, с которым я разговориваю.

-- И что?

-- Хуй знает -- получается, что самое клевое место -- в котором больше всего Индии -- это там, где нет индусов.

-- Ебена мать, чувак, так и есть. Ебена мать.

Позже вечером я попытался изложить эту теорию Лиз -- в ответ она чуть не сожгла меня на костре, как еретика. Никогда не видел, чтобы она так бесилась. В результате этой беседы Джереми был назначен королевским фаворитом, а я невоспитанной болонкой.

Как раз цель -- дерьмо.

Рэндж стал первым человеком в Индии, который мне понравился. Мы сразу прониклись друг к другу симпатией, и чем сильнее Лиз вязла в том говне, которое рамазывал вокруг нее Джереми, тем больше времени я проводил с Рэнджем. У меня никогда раньше не было друзей из южного Лондона, но эти люди всегда очень интересовали меня, потому что совершенно иначе смотрели на жизнь.

Примерно через две недели нам стало скучно даже в Манали, и как-то решилось само собой, что Лиз, Джереми, Рэндж и я отправляемся вместе в Дхарамсалу. Там обитал Далай-Лама, куча тибетских монахов, и это должно было быть здорово. А если повезет, можно наткнуться и на Ричарда Гира⁽¹⁶⁾.

Манали стало для меня теплым надежным одеялом, и от одной мысли о том, что придется его покинуть, все прежние страхи вылезали наружу и мурашками расползались по коже. Успокаивало то, что большая компания позволит отгородиться от местных, и что раз уж все равно надо двигаться, то лучше так. Знающие люди говорили, что Дхарамсала -- такой же тихий городок, как Манали, и что эта поездка мягко подготовит нас к перепетиям больших перегонов.

В Дхарамсале нам не понравилось -- главным образом потому, что в первый же вечер мы наелись какой-то гадости. Я всю ночь просидел на унитазе, а Джереми проблевал через окно. Конечно, было ошибкой заказывать паеллу⁽¹⁷⁾, но ресторан под названием 'Вудсток' казался таким опрятным, и нам так хотелось расслабиться.

Джереми не переставая ныл, что с тех пор, как он был здесь прошлый раз, город коммерциализировался, и что тибетцы разменяли на деньги лучшее в Индии место для духовной рефлексии. На самом деле причина его нытья была в другом -- сестры-близнецы его прежде уникальной расшитой бисером торбы висели здесь в витрине каждой лавки.

Специально чтобы его позлить, я купил себе одну из них.

Мы решили передохнуть несколько дней и двинуться вниз в Раджастан.

Чтобы добраться до Раджастана, нам пришлось вернуться на автобусе в Дели, и уже оттуда отправиться на поезде на запад в Джайпур. Все это плелось еле-еле, внутри было жарко, грязно, неудобно, и воняло. Вдобавок, во время поездки Рэндж вдруг подружился с Джереми, и это страшно выводило меня из себя.

На каждой остановке вместо того, чтобы проклинать несчастную колымагу за то, что она еле тащится, они выпрыгивали из вагона, бродили вокруг, болтали, покупали жрачку и чай, швырялись деньгами, и только движение автобуса/поезда могло прервать это удовольствие. Я попробовал делать то же самое, и очень скоро мне понравилось.

Хитрость заключалась в том, чтобы смотреть на путешествие другими глазами. Если ты просто добираешься из пункта А в пункт Б, тебе кранты. Через некоторое время начнешь грызть от тоски собственные пятки. Нужно смотреть на путешествие, как на процесс. Это ведь тоже определенного рода деятельность, ритуал, вращающийся вокруг разговоров, еды, остановок и разминок. Можно сказать, что поездка -- это маленькая вечеринка.

Впервые я разговаривал с индусами, и хотя никто из них не говорил по-английски настолько, чтобы сообщить мне что-либо интересное, держались они приветливо и один раз даже заплатили за чай. Я отказывался, но они настояли. Меня смутил этот жест, поскольку я уже твердо усвоил теорию: никогда не доверяй индусам, это шайка бандитов, которые почитают за доблесть надуть тебя в жопу через соломинку, потому что ты богатый, и руки у тебя -- в крови колоний, а если они с тобой разговаривают, значит им что-то от тебя надо. Чашка чая стоила два пенса, и я не понятия не имел, чем должен буду за нее расплачиваться. Вроде, никто не просил меня подарить кредитную карточку, и мне с трудом верилось в существование сложного плана, когда мое расположение должно принести им выгоду в будущем. Как бы там ни было, я стал объектом на редкость трогательной заботы, и мне это нравилось.

Раньше все эти толпы индусов только и мечтали затащить меня в свой магазин, ресторан, отель или такси -- они хотели только моих денег; и вдруг поезд оказался некомерческой зоной. Меня оставили в покое, а если кто-то заговаривал, то потому -- наверное, -- что ему хотелось поболтать. После того, как несколько человек заплатили за мой чай и исчезли, даже не поинтересовавшись, где меня искать, я начал подозревать, что имею дело с настоящим гостеприимством. Все это было очень странно.

Я всегда считал, что перемещения в пространстве -- это херня, и их приходится терпеть только потому, что надо добраться до места, которое хочешь увидеть, теперь же я заподозрил, что как раз цель-то -- дерьмо, которое надо терпеть ради путешествий.

Все это становилось очень интересным. Мое

Speaking In Tongues Лавка Языков

Уильям Сатклифф

А ТЫ ПОПРОБУЙ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ:

ПЛОХО ДОГОВОРИЛИСЬ

Она теперь другая.

Просто страшно.

Ж

Они игнорируют.

Это не обязаннось, понимаешь?

Ты меня зовешь на свидание.

Еще один спелый, сочный, лопающийся персик.

Почему обязательно в Индию?

Горячая влажная ластовица джеймсовых трусов.

Это не секс.

Ничего особенного.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ:

ЧТО ДЕЛАЮТ РЮКЗАЧНИКИ ЦЕЛЫМИ ДНЯМИ?

Книга.

Садисткая центрифуга.

Несколько стартегических извинений.

Настоящая Индия.

Как раз цель -- дерьмо.

Speaking In Tongues
Лавка Языков